Auch ein Gebot der Menschenliebe.— Es giebt Fälle, wo ein Kind ein Verbrechen sein würde: bei chronisch Kranken und Neurasthenikern dritten Grades. Was hat man da zu thun?— Solche zur Keuschheit ermuthigen, etwa mit Hülfe von Parsifal-Musik, mag immerhin versucht werden: Parsifal selbst, dieser typische Idiot, hatte nur zu viel Gründe, sich nicht fortzupflanzen. Der Übelstand ist, daß eine gewisse Unfähigkeit, sich zu “beherrschen” (—auf Reize, auf noch so kleine Geschlechtsreize nicht zu reagiren) gerade zu den regelmäßigsten Folgen der Gesammt-Erschöpfung gehört. Man würde sich verrechnen, wenn man sich zum Beispiel einen Leopardi als keusch vorstellte. Der Priester, der Moralist spielen da ein verlornes Spiel; besser thut man noch, in die Apotheke zu schicken. Zuletzt hat hier die Gesellschaft eine Pflicht zu erfüllen: es giebt wenige dergestalt dringliche und grundsätzliche Forderungen an sie. Die Gesellschaft, als Großmandatar des Lebens, hat jedes verfehlte Leben vor dem Leben selber zu verantworten,—sie hat es auch zu büßen: folglich soll sie es verhindern. Die Gesellschaft soll in zahlreichen Fällen der Zeugung vorbeugen: sie darf hierzu, ohne Rücksicht auf Herkunft, Rang und Geist, die härtesten Zwangs-Maaßregeln, Freiheits-Entziehungen, unter Umständen Castrationen in Bereitschaft halten.— Das Bibel-Verbot “du sollst nicht tödten!” ist eine Naivetät im Vergleich zum Ernst des Lebens-Verbots an die décadents: “ihr sollt nicht zeugen!” ... Das Leben selbst erkennt keine Solidarität, kein “gleiches Recht” zwischen gesunden und entartenden Theilen eines Organismus an: letztere muß man ausschneiden—oder das Ganze geht zu Grunde.— Mitleiden mit den décadents, gleiche Rechte auch für die Mißrathenen—das wäre die tiefste Unmoralität, das wäre die Widernatur selbst als Moral!

Zur Vernunft des Lebens.— Eine relative Keuschheit, eine grundsätzliche und kluge Vorsicht vor Eroticis selbst in Gedanken, kann zur großen Vernunft des Lebens auch bei reich ausgestatteten und ganzen Naturen gehören. Der Satz gilt in Sonderheit von den Künstlern, er gehört zu deren bester Lebens-Weisheit. Völlig unverdächtige Stimmen sind schon in diesem Sinne laut geworden: ich nenne Stendhal, Th. Gautier, auch Flaubert. Der Künstler ist vielleicht seiner Art nach mit Nothwendigkeit ein sinnlicher Mensch, erregbar überhaupt, zugänglich in jedem Sinne, dem Reize, der Suggestion des Reizes schon von Ferne her entgegenkommend. Trotzdem ist er im Durchschnitt, unter der Gewalt seiner Aufgabe, seines Willens zur Meisterschaft, thatsächlich ein mäßiger, oft sogar ein keuscher Mensch. Sein dominirender Instinkt will es so von ihm: er erlaubt ihm nicht, sich auf diese oder jene Weise auszugeben. Es ist ein und dieselbe Kraft, die man in der Kunst-Conception und die man im geschlechtlichen Actus ausgiebt: es giebt nur Eine Art Kraft. Hier zu unterliegen, hier sich zu verschwenden ist für einen Künstler verrätherisch: es verräth den Mangel an Instinkt, an Wille überhaupt, es kann ein Zeichen von décadence sein,—es entwerthet jedenfalls bis zu einem unausrechenbaren Grade seine Kunst. Ich nehme den unangenehmsten Fall, den Fall Wagner.— Wagner, im Banne jener unglaubwürdig krankhaften Sexualität, die der Fluch seines Lebens war, wußte nur zu gut, was ein Künstler damit einbüßt, daß er vor sich die Freiheit, die Achtung verliert. Er ist verurtheilt, Schauspieler zu sein. Seine Kunst selbst wird ihm zum beständigen Fluchtversuch, zum Mittel des Sich-Vergessens, des Sich-Betäubens,—es verändert, es bestimmt zuletzt den Charakter seiner Kunst. Ein solcher “Unfreier” hat eine Haschisch-Welt nöthig, fremde, schwere, einhüllende Dünste, alle Art Exotismus und Symbolismus des Ideals, nur um seine Realität einmal loszusein,—er hat Wagnersche Musik nöthig ... Eine gewisse Katholicität des Ideals vor Allem ist bei einem Künstler beinahe der Beweis von Selbstverachtung, von “Sumpf”: der Fall Baudelaire’s in Frankreich, der Fall Edgar Allan Poe’s in Amerika, der Fall Wagner’s in Deutschland.— Habe ich noch zu sagen, daß Wagner seiner Sinnlichkeit auch seinen Erfolg verdankt? daß seine Musik die untersten Instinkte zu sich, zu Wagner überredet? daß jener heilige Begriffs-Dunst von Ideal, von Drei-Achtel-Katholicismus eine Kunst der Verführung mehr ist? (—er erlaubt, unwissend, unschuldig, christlich “den Zauber” auf sich wirken zu lassen ...) Wer wagte das Wort, das eigentliche Wort für die ardeurs der Tristan-Musik?— Ich ziehe Handschuhe an, wenn ich die Partitur des Tristan lese ... Die immer mehr um sich greifende Wagnerei ist eine leichtere Sinnlichkeits-Epidemie, die “es nicht weiß”; gegen Wagnersche Musik halte ich jede Vorsicht für geboten. —

Wir Hyperboreer.

1.

Wenn anders wir Philosophen sind, wir Hyperboreer, es scheint jedenfalls, daß wir es anders sind als man ehemals Philosoph war. Wir sind durchaus keine Moralisten ... Wir trauen unsern Ohren nicht, wenn wir sie reden hören, alle diese Ehemaligen. “Hier ist der Weg zum Glücke”—damit springt ein Jeder von ihnen auf uns los, mit einem Recept in der Hand und mit Salbung im hieratischen Maule. “Aber was kümmert uns das Glück?”—fragen wir ganz erstaunt. “Hier ist der Weg zum Glück—fahren sie fort, diese heiligen Schreiteufel: und dies da ist die Tugend, der neue Weg zum Glück!” ... Aber wir bitten Sie, meine Herrn! Was kümmert uns gar Ihre Tugend! Wozu geht Unsereins denn abseits, wird Philosoph, wird Rhinozeros, wird Höhlenbär, wird Gespenst? Ist es nicht, um die Tugend und das Glück los zu sein?— Wir sind von Natur viel zu glücklich, viel zu tugendhaft, um nicht eine kleine Versuchung darin zu finden, Philosophen zu werden: das heißt Immoralisten und Abenteurer ... Wir haben für das Labyrinth eine eigne Neugierde, wir bemühn uns darum, die Bekanntschaft des Herrn Minotaurus zu machen, von dem man Gefährliches erzählt: was liegt uns an Ihrem Weg hinauf, an Ihrem Strick, der hinaus führt? zu Glück und Tugend führt? zu Ihnen führt, ich fürchte es ... Sie wollen uns mit Ihrem Stricke retten?— Und wir, wir bitten Sie inständigst, hängen Sie sich daran auf! ...

2.

Zuletzt: was hilft es! Es bleibt kein andres Mittel, die Philosophie wieder zu Ehren zu bringen: man muß zuerst die Moralisten aufhängen. So lange diese von Glück und Tugend reden, überreden sie nur die alten Weiber zur Philosophie. Sehen Sie ihnen doch in’s Gesicht, allen den berühmten Weisen seit Jahrtausenden: lauter alte, lauter ältliche Weiber, lauter Mütter, mit Faust zu reden. “Die Mütter! Mütter! ’s klingt so schauerlich.”— Wir machen aus ihr eine Gefahr, wir verändern ihren Begriff, wir lehren Philosophie als lebensgefährlichen Begriff: wie könnten wir ihr besser zu Hülfe kommen?— Ein Begriff wird der Menschheit immer so viel werth sein, als er ihr kostet. Wenn Niemand Bedenken trägt, für den Begriff “Gott,” “Vaterland,” “Freiheit” Hekatomben zu opfern, wenn die Geschichte der große Dampf um diese Art Opfer ist—, womit kann sich der Vorrang des Begriffs “Philosophie” vor solchen Popular-Werthen, wie “Gott,” “Vaterland,” “Freiheit,” beweisen, als dadurch, daß er mehr kostet—größere Hekatomben? ... Umwerthung aller Werthe: das wird kostspielig, ich verspreche es — —

3.

Dieser Anfang ist heiter genug: ich schicke ihm sofort meinen Ernst hinterdrein. Mit diesem Buche wird der Moral der Krieg erklärt,—und, in der That, die Moralisten insgesammt werden zuerst von mir abgethan. Man weiß bereits, welches Wort ich mir zu diesem Kampf zurecht gemacht habe, das Wort Immoralist; man kennt insgleichen meine Formel “Jenseits von Gut und Böse.” Ich habe diese starken Gegen-Begriffe nöthig, die Leuchtkraft dieser Gegen-Begriffe, um in jenen Abgrund von Leichtfertigkeit und Lüge hinabzuleuchten, der bisher Moral hieß. Die Jahrtausende, die Völker, die Ersten und die Letzten, die Philosophen und die alten Weiber—in diesem Punkte sind sie alle einander würdig. Der Mensch war bisher das moralische Wesen, eine Curiosität ohne Gleichen—und als moralisches Wesen absurder, verlogener, eitler, leichtfertiger, sich selber nachtheiliger als auch der größte Verächter des Menschen es sich träumen lassen möchte. Moral die bösartigste Form des Willens zur Lüge, die eigentliche Circe der Menschheit: das was sie verdorben hat. Es ist nicht der Irrthum als Irrthum, was mir bei diesem Anblick Entsetzen macht, nicht der jahrtausendelange Mangel an “gutem Willen,” an Zucht, an Anstand, an Muth im Geistigen: es ist der Mangel an Natur, es ist die schauderhafte Thatsächlichkeit, daß die Widernatur selbst als Moral mit den höchsten Ehren geehrt worden ist und als Gesetz über der Menschheit hängen blieb ... In diesem Maaße sich vergreifen,—nicht als Einzelner, nicht als Volk, sondern als Menschheit! Worauf weist das?— Daß man die untersten Instinkte des Lebens verachten lehrt, daß man in der tiefsten Nothwendigkeit zum Gedeihen des Lebens, in der Selbstsucht, das böse Princip sieht: daß man in dem typischen Ziel des Niedergangs, der Instinkt-Widersprüchlichkeit, im “Selbstlosen” im Verlust des Schwergewichts in der “Entpersönlichung” und “Nächstenliebe” grundsätzlich einen höheren Werth, was sage ich! den Werth an sich sieht! Wie?
Wäre die Menschheit selber in décadence? Wäre sie es immer gewesen? Was feststeht, ist daß ihr nur décadence-Werthe als oberste Werthe gelehrt worden sind. Die Entselbstungs-Moral ist die typische Niedergangs-Moral par excellence.— Hier bliebe eine Möglichkeit offen, daß nicht die Menschheit selber in décadence sei, sondern jene ihre Lehrer! ... Und in der That, das ist mein Satz: die Lehrer, die Führer der Menschheit waren décadents: daher die Umwerthung aller Werthe in’s Nihilistische (“Jenseitige” ...)

4.

Was dürfte dagegen ein Immoralist von sich verlangen? Was werde ich mir mit diesem Buche zur Aufgabe stellen?— Vielleicht auch die Menschheit zu “verbessern,” nur anders, nur umgekehrt: nämlich sie von der Moral zu erlösen, von den Moralisten zumal,—ihre gefährlichste Art von Unwissenheit ihr in’s Bewußtsein, ihr in’s Gewissen zu schieben ... Wiederherstellung des Menschheits-Egoismus! — —

Der Immoralist.

der Begriff “Pflicht”—eine Unterwerfung, Folge der Schwäche um nicht mehr fragen und wählen zu müssen



die Schwäche des Heerdenthiers erzeugt eine ganz ähnliche Moral, wie die Schwäche der décadents:

— sie verstehen sich, sie verbünden sich ...
die großen décadence-Religionen rechnen immer auf die Unterstützung durch die Heerde ...
An sich fehlt alles Krankhafte am Heerdenthier, es ist unschätzbar selbst; aber unfähig, sich zu leiten, braucht es einen “Hirten”—das verstehen die Priester ...
der “Staat” ist nicht intim, heimlich genug, die “Gewissensleitung” entgeht ihm

Worin das Heerdenthier krank gemacht wird durch den Priester?

der Selbsterhaltungs-Instinkt des Guten, der sich die Zukunft der Menschheit opfert: im Grunde widerstrebt er schon
der Politik
jeder weiteren Perspektive überhaupt
jedem Suchen, Abenteuern, Unbefriedigt-sein
er leugnet Ziele, Aufgaben, bei denen er nicht zuerst in Betracht kommt
er ist frech und unbescheiden als “höchster” Typus und will über Alles nicht nur mitreden, sondern urtheilen.
er fühlt sich denen überlegen, welche “Schwächen” haben: diese “Schwächen” sind die Stärken des Instinkts—wozu auch der Muth gehört, sich ihrer nicht zu schämen
Der Gute als Parasit. Er lebt auf Unkosten des Lebens:
als Weglügner der Realität
als Gegner der großen Instinkt-Antriebe des Lebens
als Epikureer eines kleinen Glücks, der die große Form des Glücks als unmoralisch ablehnt
— da er nicht mit Hand anlegt und fortwährend Fehlgriffe und Täuschungen verschuldet, so stört er jedes wirkliche Leben und vergiftet es überhaupt durch seinen Anspruch, etwas Höheres darzustellen
— in seiner Einbildung, höher zu sein, lernt er nicht, verändert er sich nicht, sondern nimmt Partei für sich, auch wenn er noch so große malheurs hervorgebracht hat.

Der Immoralist.

Mein Satz: die guten Menschen sind die schädlichste Art Menschen. Man antwortet mir: “aber es giebt nur wenige gute Menschen”!— Gott sei Dank! Man wird auch sagen: “es giebt gar keine ganz guten Menschen”— Um so besser! Immer würde ich aber noch aufrecht halten, daß in dem Grade indem ein Mensch gut ist, er schädlich ist.

Woran liegt es, daß man seit 20 Jahren die ersten Fragen des Lebens ernst nehme? Daß man Probleme sehe, wo man ehedem Alles ein für alle Mal laufen ließ?

: der Mangel an Mißtrauen

: die Trägheit, die Furcht vor dem Nachdenken

: das subj Behagen, welches keine Gründe findet, in den Dingen Probleme zu sehen

: die Überzeugung, daß ein gutes Herz, eine hulfbereite Hand das Werthvollste sei,—daß man dazu erziehen müsse

: die Ergebung,—der Glaube, daß Alles in guten Händen ist ...

: die Falschmünzerei der Interpretation, welche dieses “Gut” Gott überall wiederfindet

: der Glaube, daß das “Heil der Seele,” überhaupt die moralischen Dinge getrennt sind von all solchen irdisch-leiblichen Fragen: es gilt als niedrig, den Leib und sein Wohlbefinden so ernst nehmen ...

: die Ehrfurcht vor dem Herkommen: es ist pietätlos zu verneinen, oder auch nur Kritik am Überlieferten zu üben

Ecco! Und diese Art Mensch ist die schädlichste Art Mensch

Auf die Gefahr hin, den Herren Antisemiten einen “gutmessenen” Tritt zu versetzen, bekenne ich, daß die Kunst zu lügen, das “unbewußte” Ausstrecken langer, allzulanger Finger, das Verschlucken fremden Eigenthums mir an jedem Antisemiten bisher handgreiflicher erschienen als an irgend welchem Juden. Ein Antisemit stiehlt immer, lügt immer—er kann gar nicht anders ... Denn er hat ... Man sollte die Antisemiten beklagen, man sollte für sie sammeln. “

Das Bibel-Verbot “du sollst nicht tödten!” ist eine Naivetät im Vergleich zu meinem Verbot an die décadents “ihr sollt nicht zeugen!”—es ist Schlimmeres noch, es ist der Widerspruch zu mir... Das höchste Gesetz des Lebens, von Zarathustra zuerst formulirt, verlangt, daß man ohne Mitleid sei mit allem Ausschuß und Abfall des Lebens, daß man vernichte, was für das aufsteigende Leben bloß Hemmung, Gift, Verschwörung, unterirdische Gegnerschaft sein würde,—Christenthum mit Einem Wort ... Es ist unmoralisch, es ist widernatürlich im tiefsten Verstande zu sagen “du sollst nicht tödten!” —



Das Bibel-Verbot “du sollst nicht tödten!” ist eine Naivetät im Vergleich zu meinem Verbot an die décadents “ihr sollt nicht zeugen!”—es ist Schlimmeres noch ... Gegen den Ausschuß und Abfall des Lebens giebt es nur Eine Pflicht, vernichten; hier mitleidig sein, hier erhalten wollen um jeden Preis wäre die höchste Form der Unmoralität, die eigentliche Widernatur, die Todfeindschaft gegen das Leben selbst. —



Das Bibel-Verbot “du sollst nicht tödten!” ist eine Naivetät im Vergleich zu meinem Verbot an die décadents “ihr sollt nicht zeugen!”— Es ist Schlimmeres noch ... Gegen den Ausschuß und Abfall des Lebens giebt es nur Eine Pflicht: keine Solidarität anerkennen; hier “human” sein, hier gleiche Rechte dekretiren wäre die höchste Form der Widernatur: Widernatur, die Verneinung des Lebens selbst.— Das Leben selbst erkennt keine Solidarität zwischen den gesunden und entartenden Gliedern eines Organismus an—letztere muß es ausschneiden, oder das Ganze geht zu Grunde ...



Das Bibel-Verbot “du sollst nicht tödten!” ist eine Naivetät im Vergleich zum Ernst des Verbots an die décadents “ihr sollt nicht zeugen!”— Das Leben selbst erkennt keine Solidarität, kein “gleiches Recht” zwischen gesunden und entartenden Theilen eines Organismus an: letztere muß man ausschneiden, oder das Ganze geht zu Grunde. Mitleid mit den décadents—das wäre die tiefste Unmoralität, die Widernatur selber als Moral. —

Fern von den Windzügen jeder Skepsis, von jeder feineren Frage-stellung gewachsen, fett, schwäbisch, mit runden Augen rund selber wie ein Apfel sitzt diese Art Tugend auf dem festesten Grunde, den es giebt: auf dem der Dummheit,—auf dem “Glauben” ...

diese Tugend glaubt heute noch, daß Alles in guter Hand ist, nämlich in der Hand Gottes, wenn sie einen solchen Satz mit jener bescheidenen Sicherheit hinstellt wie als ob sie sagte, daß zwei Mal zwei vier ist Die Dummheit hat ihre Vorrechte: eines von ihnen ist die Tugend ...

Die Dummheit spiegelt sich selbst in die Dinge hinein—sie heißt diese glückliche Vereinfachung aller Dinge zur Biederkeit des Schwaben den “alten Gott” ... Wir Anderen sehen etwas Anderes in die Dinge hinein—wir machen Gott interessant ...

Wir sind Immoralisten: das sagen wir mit dem Stolz, als ob wir sagten Wir leugnen, daß der Mensch nach Glück strebt, wir leugnen, daß die Tugend der Weg zum Glück ist,—wir leugnen, daß es die Handlungen, welche man bisher moralische Handlungen nannte, die “selbstlosen” die “unegoistischen” überhaupt giebt. In all den Behauptungen, denen wir ein ehernes Nein entgegenstellen drückt sich eine vollkommene unheimliche über die bisherigen Erzieher der Menschheit aus:

Der freie Geist
Kritik der Philosophie
als nihilistischer Bewegung

Der Immoralist
Kritik der Moral
als der gefährlichsten Art der Unwissenheit

Dionysos philosophos

An diesem vollkommenen Tage, wo alles reift und nicht nur die Traube gelb wird, fiel mir eben ein Sonnenblick auf mein Leben—ich sah rückwärts, ich sah hinaus,—ich sah nie so viel und so gute Dinge auf einmal. Nicht umsonst begrub ich eben das vierundvierzigste Jahr ich durfte es: was in ihm Leben war, ist gerettet,—ist unsterblich. Das erste Buch der Umwerthung der Werthe; die ersten 6 Lieder Zarathustras; die Götzen-Dämmerung, mein Versuch mit dem Hammer zu philosophiren—Alles Geschenke dieses Jahres, sogar seines letzten Vierteljahrs—wie sollte ich nicht meinem ganzen Leben dankbar sein!...

Und so erzähle ich mir mein Leben.

Wer den geringsten Begriff von mir hat, erräth, daß ich mehr erlebt habe, als irgend ein Mensch. Das Zeugniß ist sogar in meinen Büchern geschrieben: die, Zeile für Zeile, erlebte Bücher aus einem Willen zum Leben sind und damit, als Schöpfung, eine wirkliche Zuthat, ein Mehr jenes Lebens selber darstellen. Ein Gefühl, das mich oft genug überkommt: eben wie ein deutscher Gelehrter es mit bewunderungswürdiger Unschuld von sich und seinen Dingen sprach: jeder Tag bringt dem mehr als denen ihr ganzes Leben bringt! Schlimmes unter anderem—es ist kein Zweifel! Aber das ist die höchste Auszeichnung des Lebens, daß es uns auch seine höchste Gegnerschaft entgegenstellt ...

Еще одна заповедь любви к людям.— Бывают случаи, когда иметь ребенка — преступление: у хронических больных и неврастеников в третьей стадии. Что тут предпринять?— На худой конец можно попытаться воспитывать в них целомудрие, скажем, с помощью музыки «Парсифаля»: у Парсифаля, этого типичного идиота, и у самого было предостаточно причин отказаться от продолжения рода. Беда только в том, что известная «неспособность» владеть собою (—не реагировать на раздражитель, даже самый незаметный половой раздражитель) и сама относится к прямо-таки систематическим последствиям общего изнурения. Ошибкою было бы представлять себе, скажем, какого-нибудь Леопарди — целомудренным. Жрец, моралист будут стараться тут напрасно; уж лучше сразу послать в аптеку. В конце концов, общество должно здесь выполнить некий долг. На свете мало столь же настоятельных и кардинальных требований к нему, как это. Общество как великий поверенный жизни должно взять на себя ответственность за каждую неудавшуюся жизнь перед самой жизнью, оно же должно и наказывать: следовательно, оно обязано предотвращать эти жизни. Во многих случаях общество обязано препятствовать зачатию: для этого оно должно держать наготове самые суровые меры принуждения — лишение свободы, а если необходимо — кастрацию, невзирая на происхождение, чины и образование. Библейская заповедь «не убий» — игрушка в сравнении со всей серьезностью заповеди жизни — декадентам: «не зачни!» ... Сама жизнь не признает никакой солидарности, никаких «равных прав» для здоровых и выродившихся частей единого организма: последние необходимо вырезать — или погибнет всё. Сочувствовать декадентам, давать равные права и неудачным тоже — это ужасающая неморальность, это сама противоестественность, даже в виде морали!

О разумности жизни. — Относительное целомудрие, глубокая и умная осторожность в эротической сфере даже в помыслах может быть проявлением великой разумности жизни и у натур богато одаренных и цельных. Это утверждение в особенности касается художников — у них оно входит в состав жизненной мудрости, на какую они только способны. В этом духе уже звучали голоса тех, что не внушают никакого подозрения: упомяну бы Стендаля, Т. Готье, даже Флобера. Художник — непременно человек чувственный, может быть, он таков уже от природы; он сугубо возбудим, отзывчив в любом смысле, открыт для раздражителей, для суггестии даже очень удаленного раздражителя. Несмотря на это, подвластный своей задаче, своему стремлению к мастерству, на деле он в среднем — человек умеренный, а нередко и прямо-таки целомудренный. Этого требует от него доминирующий в нем инстинкт: он не позволяет ему тратить свои силы направо и налево. Энергия, которая тратится в художественном творчестве и в половом акте — это одна и та же энергия: ведь энергия бывает только одного вида. Поступиться собою в этом, растратить себя на это — для художника предательство: оно с головою выдает ущербность инстинкта, воли вообще, оно может оказаться признаком декаданса, — во всяком случае, оно обесценивает его искусство до немыслимой степени. Вот наиболее неприятный пример — случай Вагнера. Вагнер, подпавший чарам той неимоверно болезненной сексуальности, что была проклятием всей его жизни, слишком хорошо знал, что художник расплачивается за нее, теряя свободу распоряжаться собою и самоуважение. Он приговорен к лицедейству. Само его искусство превращается для него в беспрестанную попытку к бегству, в способ забыться, оглушить себя, — это изменяет, а в конце концов и начинает определять характер его искусства. Такому «невольнику» становится необходим мир, навеянный гашишем, диковинные, тяжкие, плотно окутывающие испарения, всякого рода экзотика и символизм идеала, только бы на миг избавиться от своей реальности, — ему становится необходима музыка Вагнера ... Та или иная степень католицизма идеала, присущая художнику, — это почти доказательство его презрения к себе, «болота»: таков случай Бодлера во Франции, случай Эдгара Аллана По в Америке, случай Вагнера в Германии. Надо ли еще добавлять, что и успехом своим Вагнер обязан чувственности? Что его музыка вербует в свою рать, в рать Вагнера, самые низменные инстинкты? Что весь этот священно-абстрактный туман из идеала, из католицизма на три восьмых — в большей степени искусство совращения? (она позволяет по неведению, невинно, по-христиански поддаваться «чарам» ... ) Кто посмеет замолвить слово, настоящее слово в защиту музыки «Тристана»? Читая партитуру «Тристана», я всегда надеваю перчатки ... Все еще расползающаяся вокруг вагнеровщина — это уже несколько более безобидная эпидемия чувственности, которой об этом «ничего не известно»; я считаю необходимым проявлять в отношении Вагнеровой музыки всяческую осторожность ...

Мы, гиперборейцы.

1.

Если в ином случае мы, гиперборейцы, и бываем философами, то уж, конечно, философствуем на иной лад, чем философствовали прежде нас. Мы — решительно не моралисты ... Мы не верим ушам своим, слыша, как они разглагольствуют, все эти прежние. «Вот он, путь к счастью», — с этими словами каждый из них бросается к нам с рецептом в руке и с елеем в иератической глотке. «А нам-то что за дело до счастья?» — спрашиваем мы изумленно. «Вот он, путь к счастью, — продолжают они, эти чертовы святые крикуны, — а вон там добродетель — новый путь к счастью!» ... Но позвольте, господа! Нам-то что за дело до вашей добродетели! Для чего ж тогда наш брат идет в сторону от столбовой дороги, делается философом, ринокером, пещерным медведем, пугалом? Не для того ль, чтобы отделаться от добродетели и счастья? Мы от природы слишком счастливы, слишком добродетельны, чтобы не поддаться одному крохотному искушению — сделаться философами, то бишь имморалистами и искателями приключений ... А лабиринтом нам служит собственная любознательность, и уж мы постараемся свести знакомство с господином Минотавром, о котором рассказывают недоброе: так какой нам прок в вашем пути наверх, в вашей веревке, выводящей прочь? Выводящей к счастью и добродетели? Боюсь, выводящей к вам ... Это нас-то вы хотите спасать своею веревкой? Ну а мы — мы убедительно просим вас: да повисните вы на ней!..

2.

Эх, да разве это поможет ... Уж не осталось никакого иного средства спасти честь философии, кроме одного: для начала надо подвесить моралистов. Сколько ни вещают они о счастье и добродетели — а философией соблазняются одни только старые бабы. Гляньте только на их лица, всех этих тысячелетней известности мудрецов: одни старые, одни старообразные бабы, одни матери, говоря словами из «Фауста». «О! Матери! Как это страшно!» — Мы делаем ее опасной, мы изменяем ее смысл, мы учим, что само понятие философии опасно для жизни: можно ли оказать ей большую помощь? Понятие всегда будет цениться человечеством по тем издержкам, какие оно из-за него понесло. Если люди, не раздумывая, совершают гекатомбы в честь понятий «Бог», «отечество», «свобода», если вся история — один великий чад, подымающийся от таких жертвоприношений, — чем же тогда можно доказать превосходство понятия «философия» над такими популярными ценностями, как «Бог», «отечество», «свобода», если не тем, что оно обходится всего дороже, что гекатомбы в его честь должны быть всего обильнее?.. Переоценка всех ценностей: стоить это будет дорого, обещаю — —

3.

Начало получается довольно веселым: добавлю-ка я к нему кое-что серьезное. Эта книга — объявление войны морали, а фактически в первую голову я собираюсь разделаться с моралистами. Каким словом я решил воспользоваться для этой борьбы, уже известно, — это слово имморалист; известна и моя формула «за пределами добра и зла». Эти сильные контрастные понятия, яркий накал этих понятий понадобились мне для того, чтобы бросить свет в ту бездну безответственности и лжи, что прежде звалась моралью. Тысячелетия, народы, люди знаменитые и безвестные, философы и старые бабы — в этом пункте все они один другого стоят. До сих пор человек был именно таким моральным существом, чем-то бесподобно курьезным и, в качестве существа морального, настолько нелепым, лживым, тщеславным, безответственным, наносящим самому себе такой ущерб, о каком не смел мечтать даже самый завзятый человеконенавистник. Мораль — зловреднейшая форма воли ко лжи, подлинная Цирцея человечества: это то, что его испортило. При виде этого повергает меня в ужас не заблуждение само по себе, не существовавший тысячи лет недостаток «доброй воли», дисциплины, пристойности, духовного мужества — а недостаток естества, тот омерзительный факт, что высшие почести воздавались под видом морали самому извращению естества, нависшему над человечеством в качестве его закона ... Дать маху в такой степени — и это не один человек, не народ, а целое человечество! О чем это говорит? О том, что людей учат презирать низшие инстинкты жизни, о том, что в самолюбии, которое в глубочайшем смысле слова необходимо для процветания жизни, усматривают злое начало, о том, что в типичном итоге упадка — в разладе инстинктов, в «бескорыстии», в потере равновесия, в «самоотречении» и «любви к ближнему» — принципиально усматривают некую высшую ценность, да что я говорю! — ценность саму по себе! Как? Неужто в декадансе пребывает само человечество? Неужто таким оно и было всегда? В чем нет никаких сомнений, так это в том, что в качестве высших ценностей его учили лишь ценностям декаданса. Мораль самоотречения — типичная упадочническая мораль par excellence. Правда, возможно и такое: в декадансе пребывало не само человечество, а эти его наставники!.. Так оно и есть, это и есть то, о чем я говорю: наставники и вожатаи человечества были декадентами — отсюда-то и переоценка всех ценностей в нигилистическом направлении («потусторонние» ... ).

4.

Чего же, со своей стороны, должен требовать от себя имморалист? Какую задачу я возлагаю на себя, сочиняя эту книгу? Быть может, тоже изменить «к лучшему» человечество, да только на другой лад, да только в обратную сторону: а именно избавить его от морали, а особенно от моралистов, довести до его сознания, до его совести самый опасный вид его невежества ... Восстановить эгоизм человечества! — —

Имморалист.

понятие «долг»—подчинение, следствие слабости, чтобы не нужно было больше спрашивать и выбирать



слабость стадного животного порождает совершенно такую же мораль, как слабость декадентов:

— они понимают друг друга, они объединяются ...
великие религии декаданса всегда рассчитывают на поддержку стада ...
Само по себе стадное животное не имеет ничего болезненного, оно даже неоценимо; но неспособно руководить собой, нуждается в «пастыре»—это понимают жрецы ...
«государство» не достаточно интимно, тайно, «руководство совестью» ускользает от него

В чём жрец делает стадное животное больным?

инстинкт самосохранения доброго, который приносит в жертву будущее человечества: в основе он уже противится
политике
всякой дальнейшей перспективе вообще
всякому поиску, приключениям, неудовлетворённости
он отрицает цели, задачи, при которых он не учитывается в первую очередь
он наглый и бесстыдный как «высший» тип и хочет не только иметь голос, но и судить.
он чувствует себя выше тех, у кого есть «слабости»: эти «слабости»—силы инстинкта—к которым также принадлежит мужество не стыдиться их
Добрый как паразит. Он живёт за счёт жизни:
как отрицатель реальности
как противник больших инстинктивных побуждений жизни
как эпикуреец маленького счастья, который отвергает большую форму счастья как аморальную
— так как он не прикладывает руки и постоянно совершает ошибки и обманы, то он мешает всякой настоящей жизни и отравляет её вообще своим притязанием представлять что-то высшее
— в своём воображении быть выше, он не учится, не меняется, а берёт сторону себя, даже если он произвёл ещё такие большие несчастья.

Имморалист.

Я утверждаю: добрые люди — самая вредоносная порода людей. Мне возразят: «Но ведь добрых людей мало!» — И слава Богу! Говорят еще и так: «Целиком и полностью добрых людей вообще не бывает на свете!» — Тем лучше! Но я все-таки настаиваю: в той мере, в какой человек добр, он — вреден.

В чем тут дело, почему первостепенные вопросы жизни стали принимать всерьез 20 лет тому назад? Почему «вдруг» обратили внимание на то, что существуют проблемы, в то время как прежде пускали все раз и навсегда на самотек? Я думаю, что дело вот в чем:

: в дефиците недоверчивости

: в косности, в нежелании думать

: в субъективном стремлении к удобству, не находящем никаких оснований для того, чтобы видеть вещи как проблемы

: в убеждении в том, что самая большая драгоценность — добросердечие, желание помочь, и что эти качества необходимо воспитывать

: в покорности, — в вере в то, что все в надежных руках ...

: в интерпретации как искусстве подделывания, повсюду обнаруживающей все то же самое «благо» — Бога

: в вере в то, что «спасение души» и моральные предметы вообще отделены от любых вопросов земного, телесного порядка: относиться всерьез к своему телу, к своему хорошему самочувствию считается чем-то низменным ...

: в почтении ко всему традиционному: отвергать или хотя бы только критиковать его — кощунство

Ессо! И я утверждаю, что эта порода людей — самая вредоносная на свете порода людей

Рискуя получить «хорошо отвешенный» пинок от господ антисемитов, сознаюсь, что искусство лжи, манера «бессознательно» тянуть длинные, слишком длинные руки, заглатывать чужую собственность до сей поры казались мне более очевидными в любом антисемите, чем в каком бы то ни было еврее. Антисемит ворует всегда, лжет всегда — он просто не может иначе ... Ведь у него ... Антисемитов надо бы пожалеть, надо бы собрать для них средства. «

Библейская заповедь «не убий» — игрушка в сравнении с моей заповедью декадентам: «не зачни!», нет, даже хуже игрушки — ее противоположность ... Высший закон жизни, сформулированный Заратустрой, требует, чтобы не было жалости ко всяческому мусору и отбросам жизни, чтобы уничтожалось все тормозящее, отравляющее восходящую жизнь, всякий заговор, всякая подпольная вражда к ней, — одним словом, христианство ... В глубочайшем смысле слова неморально, противоестественно говорить «не убий!» —



Библейская заповедь «не убий» — игрушка в сравнении с моей заповедью декадентам: «не зачни!», нет, даже хуже игрушки ... В отношении мусора и отбросов жизни есть только один долг: уничтожать их, проявлять тут сострадание, стремиться сохранить их любой ценою было бы в высшей степени неморально, было бы настоящей противоестественностью, смертельною враждой с самой жизнью. —



Библейская заповедь «не убий» — игрушка в сравнении с моей заповедью декадентам: «не зачни!». Нет, даже хуже игрушки ... В отношении мусора и отбросов жизни есть только один долг: не признавать никакой солидарности <с ними>; проявлять тут «гуманность», вводить тут равенство прав было бы высшей степенью противоестественности: противоестественности, то есть отрицания самой жизни. — Сама жизнь не признает никакой солидарности между здоровыми и вырождающимися членами единого организма — последние необходимо вырезать — иначе погибнет все ...



Библейская заповедь «не убий» — игрушка в сравнении со всей нешуточностью заповеди декадентам: «не зачни!». Сама жизнь не признает никакой солидарности, никаких «равных прав» у здоровых и вырождающихся членов единого организма — последние необходимо вырезать — иначе погибнет все. Сострадать декадентам было бы глубочайшею неморальностью, самой противоестественностью в качестве морали. —

Укрывшаяся от сквозняков любого рода скепсиса,

порвавшая со всякой утонченностью в постановке вопросов, тучная, швабская, круглоглазая, сама круглая, как арбуз, восседает эта разновидность добродетели на самой твердой основе, какая только бывает, на основе глупости — на «вере» ...

Эта добродетель и сегодня все еще верит, будто все в надежных руках, а именно в руце Божьей, выставляя сие положение с такою скромной уверенностью, будто заявляет, что дважды два — четыре.

У глупости есть свои неотъемлемые права: и одно из них — добродетель ... Глупость видит в вещах собственное отражение — это блаженное упрощение всех вещей до швабской ограниченности она зовет «старым добрым Богом» ... Мы же, другие, усматриваем в вещах кое-что другое — мы делаем Бога занятным ...

Мы — имморалисты: мы говорим это с гордостью, словно бы сказали: мы не признаем, что человек стремится к счастью, мы не признаем, что добродетель — дорога к счастью, мы не признаем, что поступки, которые прежде называли моральными, «бескорыстными», «неэгоистическими», бывают на свете вообще. Во всех этих положениях, которым мы противопоставляем одно железное Нет, выражается какая-то совершенно жуткая насмешка над прежними наставниками человечества:

Свободный ум
Критика философии
как нигилистического направления

Имморалист
Критика морали
как опаснейшей разновидности невежества

Dionysos philosophos

В этот день полноты, когда все зреет, и не одни только гроздья лозы наливаются золотом, внезапно пал на мою жизнь взгляд солнца — я глянул за спину, я глянул вдаль, — никогда не видал я такого множества столь хороших вещей зараз. Не напрасно схоронил я именно этот, сорок четвертый год, — я имел на это право: то, что было в нем жизнью, спасено — и оно воистину бессмертно. Первая книга «Переоценки ценностей»; первые 6 песен «Заратустры»; «Гибель кумиров», моя попытка философствовать молотом — всё дары этого года, даже последней его четверти: низкий поклон за это всей моей жизни!..

И вот я рассказываю себе мою жизнь.

Кто знает меня хотя бы немного, тот догадывается, что я пережил больше, нежели другой какой человек. Уже одни мои книги — свидетельства тому: все они, пережитые строка за строкою, сделаны из единой воли к жизни и, стало быть, будучи творением, являют собою подлинный прирост, прибавление самой этой жизни. По временам мною овладевает чувство, очень сходное с той изумительной невинностью, с какой говорил о себе и своих делах один немецкий ученый: всякий новый день приносит ему больше, чем тем, другим, приносит вся их жизнь! Среди прочего и худое — в этом нет сомнения! Но в том-то и состоит величайшая привилегия жизни, что она обращает на нас и свою величайшую вражду ...