A. Von der Verdorbenheit der Befehl.
B. Was die bisherigen obersten Werthe bedeuten.
C. Woher die bisherigen obersten Werthe stammen.
D. Warum die Gegenwerthe unterlagen
E. Modernität als Zweideutigkeit der Werthe
F.

Buche nur als verschiedene Formen der Lüge in Betracht gezogen; mit ihrer Hülfe wird an’s Leben geglaubt. “Das Leben soll Vertrauen einflößen: die Aufgabe, so gestellt, ist ungeheuer. Um sie zu lösen, muß der Mensch schon von Natur Lügner sein, er muß mehr als alles Andre Künstler sein ... Und er ist es auch: Metaphysik, Religion, Moral, Wissenschaft—Alles nur Ausgeburten seines Willens zur Kunst, zur Lüge, zur Flucht vor der “Wahrheit”, zur Verneinung der “Wahrheit”. Das Vermögen selbst, Dank dem er die Realität durch die Lüge vergewaltigt, dieses Künstler-Vermögen des Menschen par excellence—er hat es noch mit Allem, was ist, gemein. Er selbst ist ja ein Stück Wirklichkeit, Wahrheit, Natur: wie sollte er nicht auch ein Stück Genie der Lüge sein! ..

Daß der Charakter des Daseins verkannt werde—tiefste und höchste Geheim-Absicht hinter allem, was Tugend, Wissenschaft, Frömmigkeit, Künstlerthum ist. Vieles niemals sehn, Vieles falsch sehn, Vieles hinzusehn: oh wie klug man noch ist, in Zuständen, wo man am Fernsten davon ist, sich für klug zu halten! Die Liebe, die Begeisterung, “Gott”—lauter Feinheiten des letzten Selbstbetrugs, lauter Verführungen zum Leben, lauter Glaube an das Leben! In Augenblicken, wo der Mensch zum Betrognen ward, wo er sich überlistet hat, wo er ans Leben glaubt: oh wie schwillt es da in ihm auf! Welches Entzücken! Welches Gefühl von Macht! Wie viel Künstler-Triumph im Gefühl der Macht! .. Der Mensch ward wieder einmal Herr über den “Stoff”—Herr über die Wahrheit! ... Und wann immer der Mensch sich freut, er ist immer der Gleiche in seiner Freude, er freut sich als Künstler, er genießt sich als Macht, er genießt die Lüge als seine Macht ...

2.

Die Kunst und nichts als die Kunst! Sie ist die große Ermöglicherin des Lebens, die große Verführerin zum Leben, das große Stimulans des Lebens.

Die Kunst als einzig überlegene Gegenkraft gegen allen Willen, zur Verneinung des Lebens, als das Antichristliche, Antibuddhistische, Antinihilistische par excellence.

Die Kunst als die Erlösung des Erkennenden,—dessen, der den furchtbaren und fragwürdigen Charakter des Daseins sieht, sehn will, des Tragisch-Erkennenden.

Die Kunst als die Erlösung des Handelnden,—dessen, der den furchtbaren und fragwürdigen Charakter des Daseins nicht nur sieht, sondern lebt, leben will, des tragisch-kriegerischen Menschen, des Helden.

Die Kunst als die Erlösung des Leidenden,—als Weg zu Zuständen, wo das Leiden gewollt, verklärt, vergöttlicht wird, wo das Leiden eine Form der großen Entzückung ist.

3.

Man sieht, daß in diesem Buche der Pessimismus, sagen wir deutlicher der Nihilismus, als die Wahrheit gilt. Aber die Wahrheit gilt nicht als oberstes Werthmaaß, noch weniger als oberste Macht. Der Wille zum Schein, zur Illusion, zur Täuschung, zum Werden und Wechseln (zur objektiven Täuschung) gilt hier als tiefer, ursprünglicher, metaphysischer als der Wille zur Wahrheit, zur Wirklichkeit, zum Sein:—letzteres ist selbst bloß eine Form des Willens zur Illusion. Ebenso gilt die Lust als ursprünglicher als der Schmerz: der Schmerz erst als bedingt, als eine Folgeerscheinung des Willens zur Lust (des Willens zum Werden, Wachsen, Gestalten, das heißt zum Schaffen: im Schaffen ist aber das Zerstören eingerechnet) Es wird ein höchster Zustand von Bejahung des Daseins concipirt, aus dem auch der höchste Schmerz nicht abgerechnet werden kann: der tragisch-dionysische Zustand.

4.

Dies Buch ist dergestalt sogar antipessimistisch: nämlich in dem Sinn, daß es Etwas lehrt, das stärker ist als der Pessimismus, das “göttlicher” ist als die Wahrheit. Niemand würde, wie es scheint, einer radikalen Verneinung des Lebens, einem wirklichen Nein thun noch mehr als einem Neinsagen zum Leben ernstlicher das Wort reden, als der Verfasser dieses Buchs. Nur weiß er—er hat es erlebt, er hat vielleicht nichts Anderes erlebt!—daß die Kunst mehr werth ist als die Wahrheit.

In der Vorrede, mit der Richard Wagner wie zu einem Zwiegespräche eingeladen wird, erscheint dies Glaubensbekenntniß, dies Artisten-Evangelium “die Kunst als die eigentliche Aufgabe des Lebens, die Kunst als dessen metaphysische Thätigkeit ...”

5.

Zur
Geschichte des Gottesbegriffs.

1.

Ein Volk, das noch an sich selbst glaubt, hat auch seinen Gott noch. In ihm verehrt es die Bedingungen, durch die es obenauf ist,—es projicirt seine Lust an sich, sein Machtgefühl in ein Wesen, dem man dafür danken kann. Religion, innerhalb solcher Voraussetzungen, ist eine Form der Dankbarkeit. Ein solcher Gott muß nutzen und schaden können, muß Freund und Feind sein können: die widernatürliche Castration eines Gottes zu einem Gott des Guten kommt diesen starken Realisten nicht in den Sinn. Was liegt an einem Volke, das nicht furchtbar sein kann? Was liegt an einem Gotte, der nicht Zorn, Rache, Neid, Gewaltthat und vielleicht nicht einmal die gefährlichen ardeurs der Zerstörung kennt?— Wenn ein Volk zu Grunde geht; wenn es den Glauben an seine Zukunft, an Freiheit und Übermacht schwinden fühlt; wenn ihm die Unterwerfung als erste Nützlichkeit, die Tugenden der Unterworfenen als Erhaltungsbedingungen ins Bewußtsein treten: dann freilich ändert sich auch sein Gott. Er wird Duckmäuser, furchtsam, bescheiden, räth zum “Frieden der Seele”, zum Nicht-mehr-hassen; zur Nachsicht, zur Liebe selbst gegen Freund und Feind. Er kriecht in die Höhle der Privattugend zurück, wird der Gott der kleinen Leute,—er stellt nicht mehr die aggressive und machtdurstige Seele eines Volkes, seinen Willen zur Macht dar ...

2.

Wo dieser Wille, der Wille zur Macht, niedergeht, giebt es jedes Mal décadence. Die Gottheit der décadence, beschnitten an ihren männlichsten Gliedern und Tugenden, wird nunmehr zu einem Gott der Guten. Ihr Cultus heißt “Tugend”; ihre Anhänger sind die “Guten und Gerechten”.— Man versteht, in welchen Augenblicken erst der dualistische Gegensatz eines guten und eines bösen Gottes möglich wird. Denn mit demselben Instinkte, mit dem die Unterworfenen ihren Gott zum “Guten an sich” herunterbringen, streichen sie aus dem Gotte ihrer Überwinder die guten Eigenschaften aus. Sie nehmen Rache an ihren Herren, indem sie deren Gott verteufeln. —

3.

Wie kann man, mit der Einfalt des geistreichen Renan, die Fortentwicklung des Gottesbegriffs vom Gott Israels zum Inbegriffs-Gott alles Guten einen Fortschritt nennen! Als ob Renan ein Recht auf Einfalt hätte! ... Das Gegentheil liegt ja auf der Hand. Wenn die Voraussetzungen eines starken aufblühenden Lebens aus dem Gottesbegriffe eliminirt werden, wenn er Schritt für Schritt zum Symbol der Hülfe für alles Müde, Erschöpfte, bloß noch Vegetirende wird, wenn er Sünder-Gott, Kranken-Gott, Heiland, Erlöser per excellence wird: wovon zeugt das Alles?— Freilich, sein Reich ist größer geworden (—müßte er selbst damit schon größer geworden sein? ..) Ehedem hatte er nur sein Volk, seine “Auserwählten”: jedes Volk hält sich auf seiner Höhe für auserwählt. Inzwischen gieng er auf die Wanderschaft und saß nirgendswo mehr still,—bis er endlich zum Cosmopoliten wurde und die “große Zahl” auf seine Seite bekam. Aber der Gott der “großen Zahl” bleibt nichtsdestoweniger ein Winkelgott, der Gott aller kranken Ecken, aller ungesunden Quartiere der ganzen Welt .. Sein Weltreich ist ein Unterwelt-Reich, ein Souterrain verborgnen Elends ... Und er selbst ist so schwach, so krank! .. Beweis: selbst die Schwächsten der Schwachen, die Metaphysiker und Scholastiker werden über ihn noch Herr,—sie spinnen um ihn herum, in ihn hinein, bis er ihr Abbild, eine Spinne wird. Nunmehr spinnt er die Welt aus sich heraus, nunmehr wird er zum ewigen Metaphysikus, nunmehr wird er “Geist” “purer Geist” ... der christliche Gottesbegriff—Gott als Krankengott, Gott als Spinne, Gott als Geist—ist der niedrigste Gottesbegriff, der auf Erden erreicht wurde: er stellt den Höhepunkt der décadence in der absteigenden Entwicklung der Gottesidee dar. Gott zum Widerspruch des Lebens abgeartet, statt dessen Verklärung und ewiges Ja zu bedeuten; in Gott dem Leben, der Natur, dem Willen zum Leben die Feindschaft angesagt; Gott die Formel für jede Verleumdung des Lebens, für jede Lüge vom “Jenseits”; in Gott das Nichts vergöttlicht, der Wille zum Nichts heilig gesprochen! ... So weit haben wir’s gebracht! ...

Weiß man es noch nicht? das Christenthum ist eine nihilistische Religion—um ihres Gottes willen ...

4.

Daß die jungen starken Rassen des nördlichen Europa den christlichen Gott nicht von sich gestoßen haben, macht ihrer religiösen Begabung wahrlich keine Ehre, um nicht vom Geschmack zu reden. Mit einer solchen krankhaften und altersschwachen Ausgeburt der décadence hätten sie fertig werden müssen. Aber es liegt ein Fluch auf ihnen dafür, daß sie nicht mit ihm fertig geworden sind:—sie haben die Krankheit, den Widerspruch, das Alter in alle ihre Instinkte aufgenommen,—sie haben seitdem keinen Gott mehr geschaffen! Zwei Jahrtausende beinahe: und nicht ein einziger neuer Gott! Sondern immer noch und wie zu Recht bestehend, wie ein ultimatum und maximum der gottbildenden Kraft, des creator spiritus im Menschen, dieser erbarmungswürdige Gott des europäischen Monotono-theismus! dies hybride Verfallsgebilde aus Null, Begriff und Großpapa, in dem alle Décadence-Instinkte ihre Sanktion erlangt haben! ...

5.

— Und wie viele neue Götter sind noch möglich! ... Mir selber, in dem der religiöse, das heißt gottbildende Instinkt mitunter wieder lebendig werden will: wie anders, wie verschieden hat sich mir jedes Mal das Göttliche offenbart! ... So vieles Seltsame gieng schon an mir vorüber, in jenen zeitlosen Augenblicken, die in’s Leben hinein wie aus dem Monde fallen, wo man schlechterdings nicht mehr weiß, wie alt man schon ist und wie jung man noch sein wird ... Ich würde nicht zweifeln, daß es viele Arten Götter giebt .. Es fehlt nicht an solchen, aus denen man selbst einen gewissen Halkyonismus und Leichtsinn nicht hinwegdenken darf ... Die leichten Füße gehören vielleicht sogar zum Begriffe “Gott” .. Ist es nöthig, auszuführen, daß ein Gott sich jeder Zeit jenseits alles Vernünftigen und Biedermännischen zu halten weiß? jenseits auch, anbei gesagt, von Gut und Böse? Er hat die Aussicht frei—mit Goethe zu reden.— Und um für diesen Fall die nicht genug zu schätzende Autorität Zarathustra’s anzurufen: Zarathustra geht so weit, von sich zu bezeugen “ich würde nur an einen Gott glauben, der zu tanzen verstünde” ..

Nochmals gesagt: wie viele neue Götter sind noch möglich!— Zarathustra selbst freilich ist bloß ein alter Atheist. Man verstehe ihn recht! Zarathustra sagt zwar, er würde—; aber Zarathustra wird nicht ...

Was der Rausch Alles vermag, der Liebe heißt und der noch Etwas Anderes ist als Liebe!— Doch darüber hat Jedermann seine Wissenschaft. Die Muskelkraft eines Mädchens wächst, sobald nur ein Mann in seine Nähe kommt; es giebt Instrumente, dies zu messen. Bei einer noch näheren Beziehung der Geschlechter, wie sie zum Beispiel der Tanz und andre gesellschaftliche Gepflogenheiten mit sich bringen, nimmt diese Kraft dergestalt zu, um zu wirklichen Kraftstücken zu befähigen: man traut endlich seinen Augen nicht—und seiner Uhr! Hier ist allerdings einzurechnen, daß der Tanz an sich schon, gleich jeder sehr geschwinden Bewegung eine Art Rausch für das gesamte Gefäß- Nerven- und Muskelsystem mit sich bringt. Man hat in diesem Fall mit den combinirten Wirkungen eines doppelten Rausches zu rechnen.— Und wie weise es mitunter ist, einen kleinen Stich zu haben! ... Es giebt Realitäten, die man nie sich eingestehen darf; dafür ist man Weib, dafür hat man alle weiblichen pudeurs ... Diese jungen Geschöpfe, die dort tanzen, sind ersichtlich jenseits aller Realität: sie tanzen nur mit lauter handgreiflichen Idealen, sie sehen sogar, was mehr ist, noch Ideale um sich sitzen: die Mütter! ... Gelegenheit, Faust zu citiren ... Sie sehen unvergleichlich besser aus, wenn sie dergestalt ihren kleinen Stich haben, diese hübschen Creaturen,—oh wie gut sie das auch wissen! sie werden sogar liebenswürdig, weil sie das wissen!— Zuletzt inspirirt sie auch noch ihr Putz; ihr Putz ist ihr dritter kleiner Rausch: sie glauben an ihren Schneider, wie sie an Gott glauben:—und wer widerriethe ihnen diesen Glauben? dieser Glaube macht selig! Und die Selbstbewunderung ist gesund!— Selbstbewunderung schützt vor Erkältung. Hat sich je ein hübsches Weib erkältet, das sich gut bekleidet wußte? Nie und nimmermehr! Ich setze selbst den Fall, daß sie kaum bekleidet war ...

Zur Geschichte des Nihilismus.

Allgemeinste Typen der décadence:

Es handelt sich ganz und gar nicht um die beste oder die schlechteste Welt: Nein oder Ja, das ist hier die Frage. Der nihilistische Instinkt sagt Nein; seine mildeste Behauptung ist, daß Nicht-sein besser ist als Sein, daß der Wille zum Nichts mehr Werth hat als der Wille zum Leben; seine strengste daß, wenn das Nichts die oberste Wünschbarkeit ist, dieses Leben, als Gegensatz dazu, absolut werthlos ist—verwerflich wird ...

Von solchen Werthschätzungen inspirirt, wird ein Denker unwillkurlich suchen, all die Dinge, denen er instinktiv noch Werth beimißt, zur Rechtfertigung einer nihilistischen Tendenz einzulegen. Das ist die große Falschmünzerei Schopenhauer’s, der zu vielen Dingen mit tiefem Interesse gestellt war: aber der Geist des Nihilismus verbot ihm, dies zum Willen zum Leben zu rechnen: und so sehen wir denn eine Reihe feiner und beherzter Versuche, die Kunst, die Weisheit, die Schönheit in der Natur, die Religion, die Moral, das Genie wegen ihrer scheinbaren Lebensfeindlichkeit, als Verlangen ins Nichts zu Ehren zu bringen

Man hat neuerdings mit einem zufälligen und in jedem Betracht unzutreffenden Wort viel Mißbrauch getrieben: man redet überall von Pessimismus, man kämpft sonderlich, unter vernünftigen Leuten zuweilen, über eine Frage, auf die es Antworten geben müsse, wer Recht habe, der Pessimismus oder der Optimismus. Man hat nicht begriffen, was doch mit Händen zu greifen: daß Pessimismus kein Problem, sondern ein Symptom ist,—daß der Name ersetzt werden durch Nihilismus,—daß die Frage, ob Nicht-sein besser ist als Sein, selbst schon eine Krankheit, ein Niedergang, eine Idiosynkrasie ist ...

Die pessimistische Bewegung ist nur der Ausdruck einer physiologischen décadence; sie hat ihre zwei Centren an den Stellen, deren Himmel heute die Verfalls-Symptome am

Zur Physiologie der Kunst.

1. der Rausch als Voraussetzung: Ursachen des Rausches.

2. typische Symptome des Rausches

3. das Kraft- und Füllegefühl im Rausche: seine idealisirende Wirkung

4. das thatsächliche Mehr von Kraft: seine thatsächliche Verschönerung. Erwägung: in wiefern unser Werth “schön” vollkommen anthropocentrisch ist: auf biologischen Voraussetzungen über Wachsthum und Fortschritt. Das Mehr von Kraft z.B. beim Tanz der Geschlechter. Das Krankhafte am Rausche; die physiologische Gefährlichkeit der Kunst —

5. das Apollinische, das Dionysische ... Grundtypen: umfänglicher, verglichen mit unseren Sonder-Künsten

6. Frage: wohin die Architektur gehört

7. die Mitarbeit der künstlerischen Vermögen am normalen Leben, ihre Übung tonisch: umgekehrt das Häßliche

8. die Frage der Epidemie und der Contagiosität

9. Problem der “Gesundheit” und der “Hysterie”—Genie = Neurose

10. die Kunst als Suggestion, als Mittheilungs-Mittel, als Erfindungsbereich der induction psycho-motrice

11. Die unkünstlerischen Zustände: Objektivität, Spiegelwuth, Neutralität. Der verarmte Wille; Verlust an Capital

12. Die unkünstlerischen Zustände: Abstraktivität. Die verarmten Sinne.

13. Die unkünstlerischen Zustände: Auszehrung, Verarmung, Ausleerung,—Wille zum Nichts. Christ, Buddhist, Nihilist. Der verarmte Leib.

14. Die unkünstlerischen Zustände: Idiosynkrasie (—die der Schwachen, Mittleren). Die Furcht vor den Sinnen, vor der Macht, vor dem Rausch (Instinkt der Unterlegenen des Lebens)

15. Wie ist tragische Kunst möglich?

16. Der Typus des Romantikers: zweideutig. Ihre Consequenz ist der “Naturalismus” ...

17. Problem des Schauspielers—die “Unehrlichkeit”, die typische Verwandlungskraft als Charakter-Fehler ... der Mangel an Scham, der Hanswurst, der Satyr, der Buffo, der Gil Blas, der Schauspieler, der den Künstler spielt ...

18. Die Kunst als Rausch, medizinisch: Amnestie. tonicum ganze und partielle Impotenz

A. Об испорченности властвующих.
B. Что означают прежние высшие ценности.
C. Откуда идут прежние высшие ценности.
D. Почему потерпели поражение противоположные ценности
E. Современность как двойственность ценностей
F.

Книги принимаются в расчет лишь как различные формы лжи; они помогают верить в жизнь. Жизнь должна внушать доверие: если формулировать задачу так, то она чудовищно сложна. Чтобы решить ее, человеку надо быть лжецом уже от природы, ему надо быть художником в большей мере, чем всем прочим. Таков он и есть: метафизика, религия, мораль, наука — все это лишь побочные продукты его воли к искусству, к лжи, к бегству от «истины», к отрицанию «истины». Саму способность, благодаря которой он насилует реальность ложью, эту человеческую par excellence способность быть художником, он делит со всем сущим. Да ведь он и сам — частица действительности, истины, природы: так как же ему не быть и частицею гения лжи!..

Не видеть характера существования — это глубочайший и высочайший тайный умысел, кроющийся за всем, что есть добродетель, наука, благочестие, художничество. Многого не видеть вообще, многое видеть превратно, видеть много такого, чего нет: о, сколько в человеке еще остается расчетливости даже в состояниях, когда у него и мысли нет приписывать себе расчетливость! Любовь, вдохновение, «Бог» — это одни только ухищрения последней степени самообмана, одни только совращения к жизни, одна только вера в жизнь! В те мгновения, когда человек уже обманут, когда он обвел себя вокруг пальца, когда он верит в жизнь, — о, как распирает тогда его душу! Какой восторг! Какое ощущение власти! Какая победоносность художника в этом чувстве власти!.. Человек одним махом снова оказывается хозяином «материала» — хозяином истины!... И когда бы человек ни ликовал, он в своем ликовании все тот же, он ликует как художник, он наслаждается собою как властью, он наслаждается ложью как своей властью...

2.

Искусство и ничего, кроме искусства! Оно — великий пособник жизни, великий совратитель к жизни, великий стимулятор желания жить.

Искусство — единственная сила, с превосходящими силами противостоящая всяческой воле к отрицанию жизни, начало антихристианское, антибуддийское, антинигилистическое par excellence.

Искусство — спасение для познающего, того, кто видит, хочет видеть ужасающий и сомнительный характер существования, для познающего трагически.

Искусство — спасение для действующего, того, кто не только видит ужасающий и сомнительный характер существования, но и живет, хочет жить, — для трагического воина, для героя.

Искусство — спасение для страдающего, путь к состояниям, в которых страдание становится добровольным, просветленным, обожествленным, в которых страдание — форма великого восторга.

3.

Ясно, что в этой книге пессимизм, или, говоря открыто, нигилизм, считается истиной. Но истина здесь — отнюдь не высшее мерило, а еще того меньше — высшая власть. Воля к видимости, к иллюзии, к обману, к становлению и переменам (к объективному обману) тут почитается за более глубокую, исконную, метафизическую, нежели воля к истине, к реальности, к бытию: а последнее и само лишь форма воли к иллюзии. Подобно этому и наслаждение считается более исконным, нежели боль: а боль — лишь явлением обусловленным, побочным продуктом воли к наслаждению (воли к становлению, росту, оформлению, иными словами, к созиданию, но созидание предполагает и разрушение). Складывается идея некоего высочайшего состояния приятия жизни, с которым неразрывно связана и величайшая боль: состояние трагически-дионисийское.

4.

Эта книга, стало быть, — прямо-таки антипессимистическая, в том смысле, что она учит чему-то более сильному, нежели пессимизм, более «божественному», нежели истина. Никто, сдается, не смог бы весомей вступиться за радикальное отрицание жизни, за ее настоящее отрицание, и делом даже еще больше, чем словом, нежели автор этой книги. Да только он знает — он испытал это, он, может статься, и не испытывал ничего иного, — что искусство ценнее истины.

В предисловии, которое словно приглашает на беседу Рихарда Вагнера, искусство, этот символ веры, это евангелие для художников, выступает «подлинной задачей жизни, их метафизической деятельностью ...»

5.

К истории представления о Боге.

1.

У народа, который еще верит в себя, есть еще и свой Бог. В его лице народ чтит те условия, в силу коих он процветает, — он проецирует довольство собой, свое ощущение власти на существо, которому можно выразить за это благодарность. Религия при подобных предпосылках — форма этой благодарности. Такой Бог должен уметь помогать и вредить, должен уметь быть другом и врагом: противоестественная кастрация Бога, в итоге которой он становится Богом одного только добра, не приходит в голову этим закоренелым реалистам. Что толку в народе, не умеющем наводить ужас? Что толку в Боге, не знающем гнева, отмщения, зависти, насилия и, может быть, даже губительной страсти разрушения? Но когда народ погибает; когда он чувствует, как исчезает его вера в будущее, в свободу и в свое превосходство; когда он осознает, что выгодней всего подпасть под гнет, а добродетели угнетенного суть условия выживания, — тогда, конечно, изменяется и его Бог. Он превращается в тихоню-ханжу, становится пугливым, застенчивым, проповедует «душевный покой», прекращение ненависти, всепрощение, даже любовь к друзьям и недругам. Он заползает в нору личной добродетели, становится Богом маленьких людей: он больше не представляет агрессивную и жаждущую власти душу народа, его волю к власти ...

2.

Там, где эта воля, воля к власти, клонится к упадку, там всякий раз наблюдается декаданс. Божество декаданса, которому обрезали его наиболее мужественные части и добродетели, отныне становится Богом добрых. Культ этого Божества зовется «добродетелью»; его приверженцы — «добрые и праведные». Ясно, в какие моменты только и становится возможной эта дуалистическая противоположность: доброго Бога и злого. Ибо тем же инстинктом, каким угнетенные низводят своего Бога до «добра самого по себе», они исключают из Бога своих угнетателей его добрые качества. Они мстят своим господам, превращая их Бога в дьявола.

3.

Как же можно, с простодушием глубокомысленного Ренана, называть прогрессом развитие представления о Боге от Бога Израиля до Бога — воплощения всего доброго! Будто у Ренана было право на простодушие!.. Ведь очевидно прямо противоположное. Если из представления о Боге вычеркиваются предпосылки сильной, находящейся на подъеме жизни, если он постепенно становится символом помощи всему усталому, изможденному, всего лишь влачащему свое существование, если он становится Богом грешников, Богом больных, спасителем, избавителем par excellence: то о чем все это говорит? Конечно, царство его раздвинуло свои границы (но разве уже только поэтому он должен раздаться и сам?..). Прежде у него был только его народ, его «избранные»: любой народ на вершине своей жизни считает себя избранным. А теперь он пустился в странствия, не останавливаясь ни в одном месте, — покуда, наконец, не сделался космополитом, завоевав для себя «великое множество». Но такой Бог «великого множества» все равно останется Богом-провинциалом, Богом всех нездоровых углов, всякого гнилого жилья в мире ... Его царство — это подземелье, подполье укрывшейся от глаз нищеты ... Да и сам он так жалок, так болен!.. Доказательство: его господами становятся даже слабые из слабых, метафизики да схоластики: они ткут свои паучьи сети вокруг него, внутри него, покуда он не превращается в их копию — паука. И отныне он выплетает мир из себя, отныне делается вечным метафизиком, отныне становится «духом», «чистым духом» ... Христианское представление о Боге как Боге больных, Боге-пауке, Боге-духе — самая низкая ступень представления о Боге, какой когда-либо достигали на земле: оно воплощает декаданс в нисходящем развитии идеи Бога. Бог, который вырождается до протеста против жизни, вместо того чтобы означать ее просветление и вечное утверждение; Бог как объявление войны жизни, природе, воле к жизни; Бог как формула всякой хулы на жизнь, всякой лжи о «том свете»; обожествление в лице Бога небытия, причисление к лику святых — воли к небытию!.. Вот до чего мы докатились!..

Неужто это все еще не ясно? Христианство — религия нигилистическая — в угоду своему Богу ...

4.

То обстоятельство, что молодые сильные расы Северной Европы не оттолкнули от себя христианского Бога, право, не делает чести их религиозным дарованиям, не говоря уже о вкусе. Они обязаны были справиться со столь болезненным и старчески-дряхлым исчадием декаданса. И за то, что они с ним не справились, на них легло проклятье: во все их инстинкты проникли болезнь, разлад, дряхлость, — и с тех самых пор они не создали никакого Бога! Почти два тысячелетия — и ни одного нового Бога! А вместо этого — жалкий Бог европейского монотоно-теизма, все еще существующий как бы на законных основаниях, словно ultimatum и maximum богообразующей силы, creator spiritus в человеке! Этот гибридный плод упадка, составленный из нуля, понятия и дедушки, в коем санкционированы все инстинкты декаданса!..

5.

— А ведь какое множество новых богов еще возможно!.. Даже для меня самого, в ком религиозный, то есть богообразующий инстинкт порою еще пытается ожить: в сколь несхожих, сколь многообразных обличьях открывалось мне всякий раз божественное!.. Как много странного прошло уже передо мною — в те выпавшие из времени минуты, что приходили нежданно и негаданно, минуты, когда я положительно переставал понимать, насколько я стар и как долго буду молод ... Тогда я не поколебался бы признать, что есть множество видов богов ... Нет недостатка и в таких, которым не откажешь даже в известной беззаботности и веселости ... Легконогость, может быть, даже входит в понятие «бога» ... Стоит ли пояснять, что бог всегда знает, как удержаться за пределами всего рассудочного и мещанского? в том числе, кстати будь сказано, за пределами добра и зла? У него свободен горизонт, говоря словами Гёте. А если по такому случаю обратиться к не достаточно ценимому авторитету Заратустры, то Заратустры хватает на то, чтобы свидетельствовать о себе: «Я смог бы поверить лишь в такого бога, который умеет плясать» ...

Повторю: какое множество новых богов еще возможно! Сам-то Заратустра, конечно, всего лишь старый атеист. Но надо понять его правильно! Хотя Заратустра и говорит, что он смог бы, — но он не сможет ...

Чего только не достигнет тот род опьянения, что зовется любовью, но есть нечто еще большее, нежели любовь!— Правда, на это у всякого своя наука. Сила мышц девушки вырастает, стоит лишь молодому человеку приблизиться к ней; и есть приборы для измерения этой силы. При еще более тесном общении полов, каким чреваты, скажем, танцы или иные светские традиции, эта сила возрастает настолько, что становится способной на самые настоящие подвиги: так что в конце концов глазам своим не веришь — и часам тоже! Правда, тут надо учитывать, что танец уж и сам по себе, как и любое ускоренное движение, для всей сосудистой, нервной и мышечной системы равнозначен своего рода опьянению. В этом случае нужно считаться с комбинированным воздействием двойного опьянения.— А ведь иногда бывает очень даже благоразумно чуток спятить!.. Есть реальности, в которых не смеешь себе признаться; на то они и бабы, на то и все бабские риdeurs ... Эти юные созданья, что там отплясывают, явно находятся за гранью всякой реальности: они пляшут только с сугубо осязаемыми идеалами, и они видят даже большее — еще одни идеалы, сидящие вокруг: матерей!.. Вот как раз и случай процитировать «Фауста» ... Они выглядят несравненно краше, когда слегка не в себе, эти милашки, — и как это отлично им известно! их даже можно прямо-таки полюбить за то, что это им известно! В конце концов, их вдохновляют еще и уборы; уборы — их третье маленькое опьянение: они веруют в своего портного, как веруют в Бога, — да и кто осмелится разубеждать их в этой вере? Блаженны верующие этою верой! А восхищаться собою полезно для здоровья! Восхищение собою предохраняет от простуды. Разве простудилась хоть одна хорошенькая барышня, знающая, что одета она хорошо? Ей-Богу, ни разу! В том числе и в тех случаях, когда одета она была немного ...

К истории нигилизма.

Самые общие типы декадентов:

Дело вовсе не в наилучшем или наихудшем из миров: Нет или Да — вот в чем вопрос. Нигилистический инстинкт говорит Нет; самое мягкое из его утверждений гласит, что небытие лучше бытия, что воля к ничто выше, чем воля к жизни; а самое непреклонное — что если ничто есть предел всех желаний, то эта жизнь как его противоположность абсолютно лишена ценности и потому отвратительна ...

Мыслитель, вдохновляющийся подобными способами ценить вещи, невольно станет использовать все то, что инстинктивно он еще считает ценным, для оправдания нигилистической тенденции. В этом и состояло Шопенгауэрово великое искусство подделывания ценностей — он с глубоким интересом подходил ко многим вещам, но дух нигилизма запрещал ему относить этот интерес к воле к жизни: а в итоге мы видим череду тонких и смелых попыток понять искусство, мудрость, красоту природы, религию, мораль и гениальность — в силу их мнимой враждебности жизни — как стремление к небытию.

В последнее время много злоупотребляют одним случайным и в любом отношении неподходящим словом: всюду говорят о пессимизме, идут, подчас даже среди разумных людей, ожесточенные споры по вопросу, на который берутся дать ответ: на чьей стороне правда — пессимизма или оптимизма. Но так и не поймут вполне очевидных вещей: что пессимизм — не проблема, а симптом, что это название надо заменить на нигилизм, что вопрос о том, не лучше ли небытие бытия, уже и сам по себе свидетельствует о болезни, об упадке, об идиосинкразии ...

Пессимистическая тенденция — это выражение физиологического декаданса; у нее есть два центра в тех инстанциях, предел которых сегодня — симптомы распада в

К физиологии искусства.

1. опьянение как предпосылка: причины опьянения.

2. типичные симптомы опьянения

3. опьянение ощущениями силы и полноты: его идеализирующее воздействие

4. фактический прирост силы: его фактическое приукрашивание. Учесть, что наше ценностное суждение «прекрасно» совершенно антропоцентрично, исходя из биологических предпосылок, через понятия роста и продвижения. Прирост силы — к примеру, когда танцуют мужчина и женщина. Болезненное в опьянении; физиологический риск, несомый искусством —

5. аполлоновское, дионисийское ... Исходные типы — более емкие в сравнении с нашими обособленными искусствами

6. вопрос: куда отнести архитектуру

7. сотрудничество художественных способностей в нормальной жизни, их развитие тонически: действие безобразного прямо противоположно этому

8. вопрос об эпидемии и заразительности

9. проблема «здоровья» и «истерии» — гениальность = неврозу

10. искусство как суггестия, как средство сообщения, как область творческого применения induction psycho-motrice

11. Нехудожнические состояния: объективность, мания зеркального воспроизведения, всеприятие. Оскудение воли; утрата всего накопленного капитала

12. Нехудожнические состояния: стремление к абстрактному мышлению. Оскудение чувств.

13. Нехудожнические состояния: изнуренность, оскудение, опустошенность, — воля к небытию. Христианин, буддист, нигилист. Оскудение плоти.

14. Нехудожнические состояния: идиосинкразия (— слабых, посредственных). Страх перед всем чувственным, перед властью, перед опьянением (инстинкт пораженцев перед лицом жизни)

15. Как возможно трагическое искусство?

16. Тип романтика: двойственность. Их естественное продолжение — «натурализм» ...

17. Проблема лицедея — «бесчестность», типичная способность к перевоплощениям как изъян характера ... отсутствие стыдливости, скоморох, сатир, клоун, Жиль Блас, лицедей, разыгрывающий из себя художника ...

18. Искусство как опьянение, говоря языком медицины: амнезия. Tonicum, полная или частичная импотенция