Turin, 21. April, unterwegs

“Meine Brüder, sagte der älteste Zwerg, wir sind in Gefahr. Ich verstehe die Attitüde dieses Riesen. Er ist im Begriff, uns anzurieseln. Wenn ein Riese rieselt, giebt es eine Sündfluth. Wir sind verloren, wenn er rieselt. Ich rede nicht davon, in welch affreusem Elemente wir da ertrinken.”

“Problem—sagte der zweite Zwerg—wie verhindert man einen Riesen am Rieseln?”

“Problem—sagte der dritte Zwerg—wie verhindert man einen Großen, daß er etwas Großes groß thut?”

“Ich danke, antwortete der älteste Zwerg mit Würde. Hiermit ist das Problem philosophischer genommen, sein Interesse verdoppelt, seine Lösung vorbereitet.”

“Man muß ihn erschrecken, sagte der vierte Zwerg.

“Man muß ihn kitzeln, sagte der fünfte Zwerg.

“Man muß ihm in die Fußzehn beißen, sagte der sechste Zwerg.

“Thun wir Alles zugleich, entschied der Älteste. Ich sehe, wir sind dieser Lage gewachsen. Dieser Riese wird nicht rieseln.”

Das Risquirte und Phantomatische in der Existenz —

Nachts 27 April

Imaginäre Ursachen

Alles Furchtbare in Dienst nehmen, einzeln, versuchsweise, schrittweise—so will es die Aufgabe der Cultur. Aber bis sie stark genug dazu ist, muß sie es bekämpfen, mäßigen, verschleiern, unter Umständen verfluchen und vernichten. Überall, wo eine Cultur ihr Böses ansetzt, bringt sie damit ein Furchtverhältniß zum Ausdruck: ihre Schwäche verräth sich. An sich ist alles Gute ein dienstbar gemachtes Böse von Ehedem.

Dies giebt einen Maaßstab ab: je furchtbarer und größer die Leidenschaften sind, die eine Zeit, ein Volk, ein Einzelner sich gestatten kann, weil er sie als Mittel zu gebrauchen weiß, um so höher steht seine Cultur. Umgekehrt: je mittelmäßiger, schwächer, unterwürfiger und feiger—tugendhafter—ein Mensch ist, um so weiter wird er das Reich des Bösen ansetzen. Der niedrigste Mensch muß das Reich des Bösen (das heißt des ihm Verbotenen und Feindlichen) überall sehn. —

Erziehung: ein System von Mitteln, um die Ausnahmen zu Gunsten der Regel zu ruiniren. Bildung: ein System von Mitteln, um den Geschmack gegen die Ausnahme zu richten, zu Gunsten der Durchschnittlichen. So ist es hart; aber, ökonomisch betrachtet, vollkommen vernünftig. Mindestens für eine lange Zeit, wo eine Cultur noch mit Mühe sich aufrecht erhält, und jede Ausnahme eine Art von Vergeudung von Kraft darstellt (etwas, das ablenkt, verführt, ankränkelt, isolirt) Eine Cultur der Ausnahme, des Versuchs, der Gefahr, der Nuance—eine Treibhauscultur für die ungewöhnlichen Gewächse hat erst ein Recht auf Dasein, wenn Kraft genug vorhanden ist, daß nunmehr selbst die Verschwendung ökonomisch wird.

Die Herrschaft über die Leidenschaften, nicht deren Schwächung oder Ausrottung! Je größer die Herren-Kraft unseres Willens ist, so viel mehr Freiheit darf den Leidenschaften gegeben werden. Der große Mensch ist groß durch den Freiheits-Spielraum seiner Begierden: er aber ist stark genug, daß er aus diesen Unthieren seine Hausthiere macht ...

Der “gute Mensch” auf jeder Stufe der Civilisation der Ungefährliche und Nützliche zugleich: eine Art Mitte, der Ausdruck im gemeinen Bewußtsein davon, vor wem man sich nicht zu fürchten hat und wen man trotzdem nicht verachten darf ...

Im Kampfe gegen die großen Menschen liegt viel Vernunft. Dieselben sind gefährlich, Zufälle, Ausnahmen, Unwetter, stark genug, um Langsam-Gebautes und -Begründetes in Frage zu stellen, Fragezeichen-Menschen in Hinsicht auf Fest-Geglaubtes. Solche Explosiv-Stoffe nicht nur unschädlich zu entladen, sondern wenn es irgend angeht, ihrer Entstehung und Häufung schon vorbeugen: dazu räth der Instinkt jeder civilisirten Gesellschaft.

Die Höhepunkte der Cultur und der Civilisation liegen auseinander: man soll sich über den abgründlichen Antagonismus von Cultur und Civilisation nicht irre führen lassen. Die großen Momente der Cultur waren immer, moralisch geredet, Zeiten der Corruption; und wiederum waren die Epochen der gewollten und erzwungenen Thierzähmung (“Civilisation”—) des Menschen Zeiten der Unduldsamkeit für die geistigsten und kühnsten Naturen. Civilisation will etwas Anderes als Cultur will: vielleicht etwas Umgekehrtes ...

— Entschiedenheit und Folge: nach Goethe das Verehrungswürdigste am Menschen —

Das Leben selbst ist kein Mittel zu Etwas; es ist bloß Wachsthums-Form der Macht.

Bescheiden, fleißig, wohlwollend, mäßig, voller Friede und Freundlichkeit: so wollt ihr den Menschen? so denkt ihr euch den guten Menschen? Aber was ihr damit erreicht, ist nur der Chinese der Zukunft, das “Schaf Christi”, der vollkommene Socialist ...

Wer sich nicht als Zweck ansetzen, noch überhaupt von sich aus Zwecke ansetzen kann, der giebt der Moral der Entselbstung die Ehre. Zu ihr überredet ihn Alles, seine Klugheit, seine Erfahrung, seine Eitelkeit ...

Der Kampf gegen den “alten Glauben”, wie ihn Epicur unternahm, war, im strengen Sinne, der Kampf gegen das präexistente Christenthum,—der Kampf gegen die bereits verdüsterte, vermoralisirte mit Schuldgefühlen durchsäuerte alt und krank gewordene alte Welt.

Nicht die “Sittenverderbniß” des Alterthums, sondern gerade seine Vermoralisirung ist die Voraussetzung, unter der allein das Christenthum über dasselbe Herr werden konnte. Der Moral-Fanatismus (kurz: Plato) hat das Heidenthum zerstört, indem er seine Werthe umwerthete und seiner Unschuld Gift zu trinken gab.— Wir sollten endlich begreifen, daß was da zerstört wurde, das Höhere war, im Vergleich mit dem, was Herr wurde!—das Christenthum ist aus der physiologischen Verderbniß gewachsen, hat nur auf verderbtem Boden Wurzel gefaßt ...

Wir Wenigen oder Vielen, die wir wieder in einer entmoralisirten Welt zu leben wagen, wir Heiden dem Glauben nach: wir sind wahrscheinlich auch die Ersten, die es begreifen, was ein heidnischer Glaube ist: sich höhere Wesen als der Mensch ist, vorstellen müssen, aber diese Wesen jenseits von Gut und Böse; alles Höher-sein auch als Unmoralisch-sein abschätzen müssen. Wir glauben an den Olymp—und nicht an den “Gekreuzigten” ...

Man scheint sich der Historie zu Nichts zu bedienen als immer zu dem einen und gleichen Fehlschluß: “diese und jene Form gieng zu Grunde, folglich ist sie widerlegt.” Als ob das Zugrundegehn ein Einwand, oder gar eine Widerlegung wäre!— Was ist mit dem Zugrundegehen der letzten aristokratischen Gesellschafts-Ordnung bewiesen? Etwa, daß wir eine solche Ordnung nicht mehr nöthig hätten? ...

Unter Deutschen ist es nicht genug, Geist zu haben: man muß ihn noch sich nehmen, sich Geist herausnehmen. Unter Franzosen muß man Muth haben, deutsch zu sein.

Sei nun auch klug, nachdem du weise geworden bist! Ein grober Affekt, ein Laster, eine Tollheit—das ist nunmehr deine Art Erlösung!

— und wenn meine Philosophie eine Hölle ist, so will ich wenigstens den Weg zu ihr mit guten Sentenzen pflastern.

Wenn der Charakter des Daseins falsch sein sollte, wenn das Dasein einen “schlechten Charakter” hätte—und gerade das wäre möglich—was wäre dann die Wahrheit, alle unsre Wahrheit? Eine Falschheit mehr?

Hat man eine Dummheit gemacht, so soll man ihr flugs zwei Klugheiten nachschicken: so holt man sie wieder zurück.

Wie arm der Wille geworden sein muß, um die Welt in Schopenhauers Weise als “Wille” mißzuverstehn! Im Philosophen fehlt der Wille, so viel auch vom Willen geredet wird (—wie im neuen Testament der Geist fehlt, trotz selbst “des heiligen Geistes”—)

Ohne Musik wäre das Leben ein Irrthum.

Der Mensch, eine kleine überspannte Thierart, die—glücklicher Weise—ihre Zeit hat; das Leben auf der Erde überhaupt ein Augenblick, ein Zwischenfall, eine Ausnahme ohne Folge, Etwas, das für den Gesamt-Charakter der Erde belanglos bleibt; die Erde selbst, wie jedes Gestirn, ein Hiatus zwischen zwei Nichtsen, ein Ereigniß ohne Plan, Vernunft, Wille, Selbstbewußtsein, die schlimmste Art des Nothwendigen, die dumme Nothwendigkeit ... Gegen diese Betrachtung empört sich etwas in uns; die Schlange Eitelkeit redet uns zu “das Alles muß falsch sein: denn es empört ... Könnte das nicht Alles nur Schein sein? Und der Mensch, trotzalledem, mit Kant zu reden,

Daß “das Übel” ein Einwand gegen das Dasein sein soll! Aber was hat uns am längsten Widerwillen gemacht? Ist es nicht der Aspekt “des Guten”, ist es nicht die Unmöglichkeit, “dem Guten” nicht ausweichen zu können? Ist es nicht der Gedanke “Gott”?

Wenn man krank ist, so soll man sich verkriechen: so allein ist es philosophisch, so allein ist es thierisch...

Es Morgen-Denker, es giebt Nachmittags-Denker, es giebt Nachteulen. Nicht zu vergessen die vornehmste species: die Mittäglichen,—die, in denen beständig der große Pan schläft. Da fällt alles Licht senkrecht ...

Wir entbehren in der Musik einer Ästhetik, die den Musikern Gesetze aufzuerlegen verstünde und ein Gewissen schüfe; wir entbehren, was eine Folge davon ist, eines eigentlichen Kampfes um “Principien”—denn als Musiker lachen wir über die Herbartschen Velleitäten auf diesem Gebiete ebenso sehr, als über die Schopenhauers. Thatsächlich ergiebt sich hieraus eine große Schwierigkeit: wir wissen die Begriffe “Muster”, “Meisterschaft”, “Vollkommenheit” nicht mehr zu begründen—wir tasten mit dem Instinkte alter Liebe und Bewunderung blind herum im Reich der Werthe, wir glauben beinahe “gut ist was uns gefällt” ... Es erweckt mein Mißtrauen, wenn ganz unschuldig Beethoven allerwärts als “Classiker” bezeichnet wird: ich würde streng aufrecht erhalten, daß man in anderen Künsten unter einem Classiker einen umgekehrten Typus als der Beethovens ist, begreift. Aber wenn gar noch die vollkommene und in die Augen springende Stil-Auflösung Wagners, sein sogenannter dramatischer Stil als “Vorbild”, als “Meisterschaft”, als “Fortschritt”, gelehrt und verehrt wird, so kommt meine Ungeduld auf ihren Gipfel. Der dramatische Stil in der Musik, wie ihn Wagner versteht, ist die Verzichtleistung auf Stil überhaupt unter der Voraussetzung daß etwas hundert Mal wichtiger ist als Musik, nämlich das Drama. Wagner kann malen, er benutzt die Musik nicht zur Musik, er verstärkt Attitüden, er ist Poet; endlich, er hat an die “schönen Gefühle” und “gehobenen Busen” appellirt gleich allen Theaterkünstlern—mit dem Allen hat er die Frauen und selbst die Bildungs-Bedürftigen zu sich überredet: aber was geht Frauen und Bildungs-Bedürftige die Musik an! Das hat Alles kein Gewissen für die Kunst; das leidet nicht, wenn, alle ersten und unerläßlichsten Tugenden einer Kunst zu Gunsten von Nebenabsichten, als ancilla dramaturgica, mit Füßen getreten und verhöhnt werden.— Was liegt an aller Erweiterung der Ausdrucks-Mittel, wenn das, was da ausdrückt, die Kunst selbst für sich selbst das Gesetz verloren hat? Die malerische Pracht und Gewalt des Tons, die Symbolik von Klang, Rhythmus, Farbentönen der Harmonie und Disharmonie, die suggestive Bedeutung der Musik, in Hinsicht auf andere Künste, die ganze mit Wagner zur Herrschaft gebrachte Sinnlichkeit der Musik—das Alles hat Wagner an der Musik erkannt, herausgezogen, entwickelt. Victor Hugo hat etwas Verwandtes für die Sprache gethan: aber schon heute fragt man sich in Frankreich im Fall Victor Hugo’s, ob nicht zum Verderb der Sprache ... ob nicht, mit der Steigerung der Sinnlichkeit in der Sprache, die Vernunft, die Geistigkeit, die tiefe Gesetzlichkeit in der Sprache heruntergedrückt worden ist? Daß die Dichter in Frankreich Plastiker, daß die Musiker in Deutschland Schauspieler und Cultur-Anpinseler geworden sind—sind das nicht Zeichen der décadence?



Wagner macht alles Mögliche mit Hülfe der Musik, was nicht Musik ist: er giebt Schwellungen, Tugenden, Leidenschaften zu verstehen.



Musik ist ihm Mittel



Ist ihr nicht alle geistigere Schönheit abhanden gekommen, die hohe übermüthige Vollkommenheit, welche im Wagniß noch die Anmuth umarmt, der hinreißende Sprung und Tanz der Logik, der

Für einen Kriegsmann der Erkenntniß, der immer im Kampf mit häßlichen Wahrheiten liegt, ist der Glaube, daß es gar keine Wahrheit giebt, ein großes Bad und Gliederstrecken.— Der Nihilismus ist unsre Art Müssiggang ...

Die Tugend ist unter Umständen bloß eine ehrwürdige Form der Dummheit: wer dürfte ihr darum übelwollen? Und diese Art Tugend ist auch heute noch nicht überlebt. Eine Art von wackerer Bauern-Einfalt, welche aber in allen Ständen möglich ist und der man nicht anders als mit Verehrung und Lächeln zu begegnen hat, glaubt auch heute noch, daß Alles in guten Händen ist, nämlich in der “Hand Gottes”: und wenn sie diesen Satz mit jener bescheidenen Sicherheit aufrecht erhalten, wie als ob sie sagten, daß zwei mal zwei vier ist, so werden wir Andern uns hüten, zu widersprechen. Wozu diese reine Thorheit trüben? Wozu sie mit unseren Sorgen in Hinsicht auf Mensch, Volk, Ziel, Zukunft verdüstern? Und wollten wir es, wir könnten es nicht. Sie spiegeln ihre eigne ehrwürdige Dummheit und Güte in die Dinge hinein (bei ihnen lebt ja der alte Gott, deus myops, noch!); wir Anderen—wir sehen etwas Anderes in die Dinge hinein: unsre Räthsel-Natur, unsre Widersprüche, unsre tiefere, schmerzlichere, argwöhnischere Weisheit.

Woran ich meines Gleichen erkenne.— Philosophie, wie ich sie bisher verstanden und gelebt habe, ist das freiwillige Aufsuchen auch der verwünschten und verruchten Seiten des Daseins. Aus der langen Erfahrung, welche mir eine solche Wanderung durch Eis und Wüste gab, lernte ich Alles, was bisher philosophirt hat, anders ansehn:—die verborgene Geschichte der Philosophie, die Psychologie ihrer großen Namen kam für mich ans Licht. “Wie viel Wahrheit erträgt, wie viel Wahrheit wagt ein Geist?”—dies wurde für mich der eigentliche Werthmesser. Der Irrthum ist eine Feigheit ... jede Errungenschaft der Erkenntniß folgt aus dem Muth, aus der Härte gegen sich, aus der Sauberkeit gegen sich ... Eine solche Experimental-Philosophie, wie ich sie lebe, nimmt versuchsweise selbst die Möglichkeiten des grundsätzlichen Nihilismus vorweg: ohne daß damit gesagt wäre, daß sie bei einem Nein, bei einer Negation, bei einem Willen zum Nein stehen bliebe. Sie will vielmehr bis zum Umgekehrten hindurch—bis zu einem dionysischen Jasagen zur Welt, wie sie ist, ohne Abzug, Ausnahme und Auswahl—sie will den ewigen Kreislauf,—dieselben Dinge, dieselbe Logik und Unlogik der Knoten. Höchster Zustand, den ein Philosoph erreichen kann: dionysisch zum Dasein stehn—: meine Formel dafür ist amor fati ...

— Hierzu gehört, die bisher verneinten Seiten des Daseins nicht nur als nothwendig zu begreifen, sondern als wünschenswerth: und nicht nur als wünschenswerth in Hinsicht auf die bisher bejahten Seiten (etwa als deren Complemente oder Vorbedingungen), sondern um ihrer selber willen, als der mächtigeren, fruchtbareren, wahreren Seiten des Daseins, in denen sich sein Wille deutlicher ausspricht. Insgleichen gehört hierzu, die bisher allein bejahte Seite des Daseins abzuschätzen; zu begreifen, woher diese Werthung stammt und wie wenig sie verbindlich für eine dionysische Werthabmessung des Daseins ist: ich zog heraus und begriff, was hier eigentlich Ja sagt (der Instinkt der Leidenden einmal, der Instinkt der Heerde andrerseits und jener Dritte der Instinkt der Meisten im Widerspruch zu den Ausnahmen—) Ich errieth damit, in wiefern eine andere stärkere Art Mensch nothwendig nach einer anderen Seite hin sich die Erhöhung und Steigerung des Menschen ausdenken müßte: höhere Wesen als jenseits von Gut und Böse, als jenseits von jenen Werthen, die den Ursprung aus der Sphäre Leidens, der Heerde und der Meisten nicht verleugnen können—ich suchte nach den Ansätzen dieser umgekehrten Idealbildung in der Geschichte (die Begriffe “heidnisch”, “klassisch”, “vornehm” neu entdeckt und hingestellt—)

Richard Wagner bleibt, bloß in Hinsicht auf seinen Werth für Deutschland und deutsche Cultur abgeschätzt ein großes Fragezeichen, ein deutsches Unglück vielleicht, ein Schicksal in jedem Falle: aber was liegt daran? Ist er nicht sehr viel mehr,—als bloß ein deutsches Ereigniß? ... Es will mir sogar scheinen, daß er nirgendswo weniger hingehört als nach Deutschland; nichts ist daselbst auf ihn vorbereitet, sein ganzer Typus steht unter Deutschen einfach fremd, wunderlich, unverstanden, unverständlich da. Aber man hütet sich, das sich einzugestehen: dazu ist man zu gutmüthig, zu viereckig, zu deutsch. “Credo quia absurdus est”: so will es und wollte es auch in diesem Fall deutscher Geist—und so glaubt er einstweilen Alles, was Wagner über sich selbst geglaubt haben wollte. Der deutsche Geist hat zu allen Zeiten in psychologicis der Feinheit und Divination ermangelt. Heute, wo er unter dem Hochdruck der Vaterländerei und Selbstbewunderung steht, verdickt und vergröbert er sich zusehends: wie sollte er dem Problem Wagner gewachsen sein! —

Im Grunde ist auch Wagners Musik noch Litteratur, so gut es die ganze französische Romantik; der Zauber des Exotismus, fremder Zeiten, Sitten, Leidenschaften, ausgeübt auf empfindsame Eckensteher; das Entzücken beim Hineintreten in das ungeheure ferne ausländische vorzeitliche Land, zu dem der Zugang durch Bücher führt, wodurch der ganze Horizont mit neuen Farben und Möglichkeiten bemalt war ... Die Ahnung von noch ferneren unaufgeschlossenen Welten; der Dédain gegen die Boulevards ... Der Nationalismus nämlich, man lasse sich nicht täuschen, ist auch nur eine Form des Exotismus ... Die romantischen Musiker erzählen, was die exotischen Bücher aus ihnen gemacht haben: man möchte gern Exotica erleben, Leidenschaften im florentinischen oder venetianischen Geschmack: zuletzt begnügt man sich, sie im Bilde zu suchen ... Das Wesentliche ist die Art von neuer Begierde, ein Nachmachen-wollen, Nachleben-wollen, die Verkleidung, die Verstellung der Seele ... Die romantische Kunst ist nur ein Nothbehelf für eine manquirte “Realität” ...

Napoleon, die Leidenschaft neuer Möglichkeiten der Seele ... Die Raumerweiterung der Seele ...

Der Versuch, Neues zu thun: Revolution, Napoleon ...

Ermattung des Willens; umso größere Ausschweifung in der Begierde, Neues zu fühlen, vorzustellen, zu träumen ...

Folge der excessiven Dinge, die man erlebt hatte: Heißhunger nach excessiven Gefühlen ... Die fremden Litteraturen boten die stärksten Würzen ...

Zur Zukunft der Ehe:

eine Steuer-Mehrbelastung bei Erbschaften usw. auch Kriegsdienst-Mehrbelastung der Junggesellen von einem bestimmten Alter an und anwachsend (innerhalb der Gemeinde)

Vortheile aller Art für Väter, welche reichlich Knaben in die Welt setzen: unter Umständen eine Mehrheit von Stimmen

ein ärztliches Protokoll, jeder Ehe vorangehend und von den Gemeinde-Vorständen unterzeichnet: worin mehrere bestimmte Fragen seitens der Verlobten und der Ärzte beantwortet sein müssen (“Familien-Geschichte” —

als Gegenmittel gegen die Prostitution (oder als deren Veredelung): Ehen auf Frist, legalisirt (auf Jahre, auf Monate, auf Tage), mit Garantie für die Kinder

jede Ehe verantwortet und befürwortet durch eine bestimmte Anzahl Vertrauens-Männer einer Gemeinde: als Gemeinde-Angelegenheit

die Romantiker, welche alle, wie ihr deutscher Meister Friedrich Schlegel, in Gefahr sind (mit Goethe zu reden) “am Wiederkäuen sittlicher und religiöser Absurditäten zu ersticken”

das Schillersche an Wagner: er bringt “leidenschaftliche Beredsamkeit, Pracht der Worte, als Schwung edler Gesinnungen”—Legirung mit geringerem Metall

“Hätte Schiller länger gelebt, er wäre der Abgott der Zeitgenossen, auch derer, die in Iffland und Kotzebue, in Nikolai und Merkel ihr Fühlen und Denken wiederfanden, geworden und auch Ehren und Reichthümer wären ihm in Fülle zugeflossen.” Victor Hehn, G ü G p 109.

“die durchgehende Herzlosigkeit” “die Nichtswürdigkeit oder Geringfügigkeit der Helden”—man denke Niebuhr, der sich in Hinsicht auf den Wilhelm Meister zu sagen erlaubt: “er ärgere sich an der Menagerie von zahmem Vieh”

in den vornehmen Kreisen war man darüber einig, daß, um mit Jakobi zu reden “ein unsauberer Geist darin herrsche”

Für was war Goethe Schiller dankbar? Daß ihn der Wilhelm Meister “hinriß und tief ergriff, ja mit dem Gefühl eigner Unzulänglichkeit schmerzlich erfüllte. So war ihm endlich, mitten aus dem feindlichen Lager heraus, ein Geist begegnet, der ihm bis auf diese Höhe nachsteigen konnte”.

an Körner 1796 “gegen Goethe bin und bleib’ ich eben ein poetischer Lump”.

Goethes Sternbild erblaßte in dem Maaße auch in Schillers Augen, in dem sein eigner Ruhm wuchs. Er wurde der Rival.

der typische Haß der Kranken gegen die Vollkommenen—z.B. Novalis gegen Wilhelm Meister, der das Buch odiös findet. “Mit Stroh und Läppchen ist der Garten der Poesie nachgemacht.” “Der Verstand darin ist wie ein naiver Teufel.” “Künstlerischer Atheismus ist der Geist des Buchs.”— Das zu einer Zeit, wo er für Tieck rasete, der damals gerade einen Schüler Jakob Böhmes abzugeben schien

Die Wirkung der Wagnerschen Kunst ist tief, sie ist vor allem schwer centnerschwer: woran liegt das? Zunächst gewiß nicht an der Wagnerschen Musik: man hält diese Musik sogar erst aus, wenn man bereits durch etwas Anderes überwältigt und gleichsam unfrei geworden ist. Dies Andere ist das Wagnersche Pathos, zu dem er sich seine Kunst bloß hinzuerfunden hat, es ist die ungeheure Überzeugungskraft dieses Pathos, sein Atemanhalten, sein Nichtmehrloslassenwollen eines extremen Gefühls, es ist die erschreckende Länge dieses Pathos, mit dem Wagner siegt und siegen wird, so daß er uns zuletzt selbst noch zu seiner Musik überredet ... Ob man mit einem solchen Pathos ein “Genie” ist? Oder auch nur sein kann? Wenn man unter Genie eines Künstlers die höchste Freiheit unter dem Gesetz, die göttliche Leichtigkeit, Leichtfertigkeit im Schwersten versteht, so hat Offenbach (Edm Audran) noch mehr Anrecht auf den Namen “Genie” als Wagner.



Wagner ist schwer, schwerfällig: nichts ist ihm fremder als Augenblicke übermüthigster Vollkommenheit, wie sie dieser Hanswurst Offenbach fünf, sechs Mal fast in jeder seiner bouffoneries erreicht.— Aber vielleicht darf man unter Genie etwas Anderes verstehen.— Eine andere Frage, auf die ich ebenfalls erst antworten gedenke: ob Wagner, gerade mit einem solchen Pathos, deutsch ist? ein Deutscher ist? ... Oder nicht vielmehr die Ausnahme der Ausnahmen? ... Wagner ist schwer, centnerschwer, folglich kein Genie? ...

Wagner vor allen Dingen tüchtig zusammenstreichen, so daß drei Viertel übrig bleibt: vor allem sein recitativo, das den Geduldigsten zur Verzweiflung bringt ... Es ist ein bloßer Ehrgeiz Wagner’s, seine Werke als nothwendig bis ins Kleine und Einzelne zu lehren ... das Gegentheil ist wahr, es ist des Überflüßigen, Willkürlichen, Entbehrlichen viel zu viel ... Es fehlt ihm die Fähigkeit selbst der Nothwendigkeit: wie sollte er sie uns auferlegen können?

Bis zu welchem Grade die Unfähigkeit eines pöbelhaften Agitators der Menge geht, sich den Begriff “höhere Natur” klar zu machen, dafür giebt Buckle das beste Beispiel ab. Die Meinung, welche er so leidenschaftlich bekämpft—daß “große Männer”, Einzelne, Fürsten, Staatsmänner, Genies, Feldherrn die Hebel und Ursachen aller großen Bewegungen sind—wird von ihm instinktiv dahin mißverstanden, als ob mit ihr behauptet würde, das Wesentliche und Werthvolle an einem solchen “höheren Menschen” liege eben in der Fähigkeit, Massen in Bewegung zu setzen, kurz in ihrer Wirkung ... Aber die “höhere Natur” des großen Mannes liegt im Anderssein, in der Unmittheilbarkeit, in der Rangdistanz—nicht in irgend welchen Wirkungen: und ob er auch den Erdball erschütterte. —

Aesthet

Grundeinsicht: was ist schön und hässlich.

Nichts ist bedingter, sagen wir bornirter als unser Gefühl des Schönen. Wer es losgelöst denken wollte von der Lust des Menschen am Menschen, verlöre sofort Grund und Boden unter den Füßen. Im Schönen bewundert sich der Mensch als Typus: in extremen Fällen betet er sich selbst an. Es gehört zum Wesen eines Typus, daß er nur an seinem Anblick glücklich wird,—daß er sich und nur sich bejaht. Der Mensch, wie sehr er auch die Welt mit Schönheiten überhäuft sieht, er hat sie immer nur mit seiner eignen “Schönheit” überhäuft: das heißt, er hält Alles für schön, was ihn an das Vollkommenheits-Gefühl erinnert, mit dem er als Mensch zwischen allen Dingen steht. Ob er wirklich damit die Welt verschönert hat? ... Und sollte zuletzt in den Augen eines höheren Geschmacksrichters der Mensch vielleicht gar nicht schön sein? ... Ich will nicht hiermit sagen unwürdig, aber ein wenig komisch? ..

* * *

2

— Oh Dionysos, Göttlicher, warum ziehst Du mich an den Ohren? Ich finde eine Art Humor in deinen Ohren, Ariadne: warum sind sie nicht noch länger? ...

* * *

“Nichts ist schön: nur der Mensch ist schön” Auf dieser Naivetät ruht alle unsere Aesthetik: sie sei deren erste “Wahrheit”.

Fügen wir die complementäre “Wahrheit” sofort hinzu, sie ist nicht weniger naiv: daß nichts häßlich ist als der mißrathene Mensch.

Wo der Mensch am Häßlichen leidet, leidet er am Abortiren seines Typus; und wo er auch am Entferntesten an ein solches Abortiren erinnert wird, da setzt er das Prädikat “häßlich” an. Der Mensch hat die Welt mit Häßlichem überhäuft: das will sagen immer nur mit seiner eignen Häßlichkeit ... Hat er die Welt wirklich dadurch verhäßlicht? ...

* * *

Alles Häßliche schwächt und betrübt den Menschen: es erinnert ihn an Verfall, Gefahr, Ohnmacht. Man kann den Eindruck des Häßlichen mit dem Dynamometer messen. Wo er niedergedrückt wird, da wirkt irgend ein Häßliches. Das Gefühl der Macht, der Wille zur Macht—das wächst mit dem Schönen, das fällt mit dem Häßlichen.

* * *

Im Instinkt und Gedächtniß ist ein ungeheures Material aufgehäuft: wir haben tausenderlei Zeichen, an denen sich uns die Degenerescenz des Typus verräth. Wo an Erschöpfung, Müdigkeit, Schwere, Alter, oder an Unfreiheit, Krampf, Zersetzung, Fäulniß auch nur angespielt wird, da redet sofort unser unterstes Werthurtheil: da haßt der Mensch das Häßliche ..

Was er da haßt, es ist immer der Niedergang seines Typus. In diesem Haß besteht die ganze Philosophie der Kunst.

* * *

Wenn meine Leser darüber zur Genüge eingeweiht sind, daß auch “der Gute” im großen Gesammt-Schauspiel des Lebens eine Form der Erschöpfung darstellt: so werden sie der Consequenz des Christenthums die Ehre geben, welche den Guten als den Häßlichen concipirte. Das Christenthum hatte damit Recht. —

An einem Philosophen ist es eine Nichtswürdigkeit zu sagen: das Gute und das Schöne sind Eins: fügt er gar noch hinzu “auch das Wahre”, so soll man ihn prügeln. Die Wahrheit ist häßlich: wir haben die Kunst, damit wir nicht an der Wahrheit zu Grunde gehn.

* * *

7.

Über das Verhältniß der Kunst zur Wahrheit bin ich am frühesten ernst geworden: und noch jetzt stehe ich mit einem heiligen Entsetzen vor diesem Zwiespalt. Mein erstes Buch ihm geweiht; die Geburt der Tragödie glaubt an die Kunst auf dem Hintergrund eines anderen Glaubens: daß es nicht möglich ist mit der Wahrheit zu leben; daß der “Wille zur Wahrheit” bereits ein Symptom der Entartung ist ...

Ich stelle die absonderlich düstere und unangenehme Conception jenes Buches hier noch einmal hin. Sie hat den Vorrang vor anderen Pessimistischen Conceptionen, daß sie unmoralisch:—sie ist nicht wie diese von der Circe der Philosophen, von der Tugend, inspirirt. —

Die Kunst in der “Geburt der Tragödie”

Wagner ist ein capitales Faktum in der Geschichte des “europäischen Geistes” der “modernen Seele”: wie Heinrich Heine ein solches Faktum war. Wagner und Heine: die beiden größten Betrüger, mit denen Deutschland Europa beschenkt hat.

Ich habe mich von Wagner entfernt, als er seinen Rückzug zum deutschen Gott zur deutschen Kirche und zum deutschen Reich nahm: Andere hat er eben damit an sich gezogen.

Der Goldmacher ist der einzige wahre Wohlthäter der Menschheit.

Daß man Werthe umwerthet, daß man aus Wenigem Viel, aus Geringem Gold macht: die einzige Art Wohlthäter der Menschheit

es sind die einzigen Bereicherer

die Anderen sind bloß Wechsler

Denken wir einen extremen Fall: daß es etwas am meisten Gehaßtes, Verurtheiltes gäbe—und daß gerade das in Gold verwandelt werde: Das ist mein Fall ...

Ich bin mitunter beinahe neugierig danach, zu hören, wie ich bin. Meinen eigenen Gewohnheiten liegt diese Frage auf eine absurde Weise fern

Mein typisches Erlebniß (—man hat dergleichen

In meinem Leben giebt es wirklich Überraschungen: das kommt daher, daß nicht gern mit dem, was möglich sein könnte, beschäftigt bin: Beweis, wie sehr ich in Gedanken lebe ... Ein Zufall brachte mir das vor einigen Tagen zu Bewußtsein: in mir fehlt der Begriff “Zukunft”, ich sehe vorwärts wie über eine glatte Fläche: kein Wunsch, kein Wünschchen selbst, kein Pläne-machen, kein Anders-haben-wollen. Vielmehr bloß das, was von jenem heiligen Epicureer uns verboten ist: die Sorge für den nächsten Tag, für Morgen ... das ist mein einziger Kunstgriff: ich weiß heute, was morgen geschehen soll.

naufragium feci: bene navigavi,

das Klapperschlangen-Glück des großen Zauberers, dem die Unschuldigsten in den Rachen laufen ...

die Cultur-Cretins, die “Ewig-Weiblichen”,

in Deutschland, wo der Vaporismus des Ideals nicht einen Einwand gegen einen Künstler begründet, sondern beinahe dessen Rechtfertigung (—er wird Schiller zu Gute gerechnet! ... und wenn man sagt Schiller und Goethe, meint man, der Erstere sei als Idealist der Höhere gewesen, der Ächte: dieser Attitüden-Held!

Was das hysterisch-heroische Weib betrifft, das Richard Wagner erfunden in Musik gesetzt hat, ein Zwittergebilde zweideutigsten Geschmacks:

daß dieser Typus selbst in Deutschland nicht gänzlich degoutirt hat, hat darin seinen Grund wenn auch durchaus noch nicht sein Recht, daß bereits ein unvergleichlich größerer Dichter als Wagner, der edle Heinrich von Kleist, ihm daselbst die Fürsprache des Genies gegeben hatte. Ich bin fern davon, Wagner selbst hier abhängig von Kleist zu denken: Elsa, Senta, Isolde, Brünnhilde, Kundry sind vielmehr Kinder der französischen Romantik und haben ein

Die Größe eines Musikers mißt sich nicht nach den schönen Gefühlen, die erregt: das glauben die Weiber—sie mißt sich nach der Spannkraft seines Willens, nach der Sicherheit, mit der das Chaos seinem künstl Befehl gehorcht und Form wird, nach Nothwendigkeit, welche seine Hand in eine Abfolge von Formen legt. Die Größe eines Musikers—mit Einem Worte wird gemessen an seiner Fähigkeit zum großen Stil.

Ich suche mir ein Thier, das mir nach tanzt und ein ganz klein Bischen mich—liebt ...

Entwurf.

Die décadents als Excremente der Gesellschaft betrachtet

nichts kann ungesünder sein als dieselben als Nahrungsmittel gebrauchen —

Theorie der Erschöpfung:

das Laster
die Geisteskranken (resp. die Artisten ...
die Verbrecher
die Anarchisten

das sind nicht die unterdrückten Rassen, sondern der Auswurf der bisherigen Gesellschaft aller Classen ...

Mit der Einsicht, daß alle unsere Stände durchdrungen sind von diesen Elementen, haben wir begriffen, daß die moderne Gesellschaft keine “Gesellschaft”, kein “Körper” ist, sondern ein krankes Conglomerat von Tschandala

— eine Gesellschaft, die die Kraft nicht mehr hat, zu exkretiren

In wiefern durch das Zusammenleben seit Jahrhunderten die Krankhaftigkeit vieltiefer geht:

Der Irrthum ist der kostspieligste Luxus, den sich der Mensch gestatten kann; und wenn der Irrthum gar ein physiologischer Irrthum ist, dann wird er lebensgefährlich. Wofür hat folglich die Menschheit bisher am meisten gezahlt, am schlimmsten gebüßt? Für ihre “Wahrheiten”: denn dieselben waren allesammt Irrthumer in physiologicis ...

Physiologisch nachgerechnet, ist “Kritik der reinen Vernunft” bereits die Präexistenz-Form des Cretinismus: und das System Spinozas eine Phänomenologie der Schwindsucht

Mein Satz, in eine Formel gedrängt, die alterthümlich riecht, nach Christenthum, Scholastik und anderem Moschus: im Begriff “Gott als Geist” ist Gott als Vollkommenheit negirt ...

Das hat keine Kinder; kaum Sinne.

Für die Spinne ist die Spinne das vollkommenste Wesen; für den Metaphysiker ist Gott ein Metaphysiker: das heißt, er spinnt ...

Das Volk glaubt an apokryphe “Wahrheiten” —

Weiber, Gold, Edelsteine, Tugend, Reinheit, Wissenschaft, einen guten Rath, kurz Alles, was nützlich und schön ist, darf man nehmen, woher es auch kommt.

* *

Für seinen Respekt vor seiner Mutter wird der Jünger erst seine irdische Hülle los: für seinen Respekt vor seinem Vater wird er jene noch subtilere Gestalt los, die ihn in der Luft umkleidet; für seinen Respekt vor seinem Lehrer wird er noch leichter, noch reiner und steigt empor zu der Wohnung Brahma’s.

* *

Daß er niemals im Schweigen des Waldes, oder am Rande klarer Quellen oder in der tiefen, tiefen Mitternacht das Gebet vernachlässige, dessen unendlicher Inhalt inbegriffen ist in der Einsilbe “Om”



Nachdem sie ihre theologischen Studien absolvirt haben, dürfen die jungen Brahmanen, die jungen Xchatria und Vaysia in die Kategorie der Familienväter eintreten. Der “Zweimalgeborene” soll dann seinen Stab nehmen und sich auf die Suche machen nach einem Weib aus seiner Kaste, die durch ihre Qualitäten glänzt und den Vorschriften Genüge thut.

Er hüte sich vor der Verbindung mit einem Weibe aus einer Familie, die nicht ihre religiöse Pflicht erfüllt, oder in der die Zahl der Töchter größer ist als die der Söhne oder in der einzelne Glieder Difformitäten, oder Schwindsucht, Dyspepsie, Hämorrhoiden und dergleichen haben.

Er fliehe diese Familie, wie groß auch ihre Macht, ihr Name, ihr Reichthum sei.

Er suche eine Frau schön von Gestalt, deren Name sich angenehm ausspricht, mit dem Schritte eines jungen Elephanten, mit seidenweichem Haar, sanfter Stimme und kleinen regelmäßigen Zähnen; eine solche, deren Leib wie mit leichtem duvet bedeckt ist

Ein schönes Weib macht die Freude eines Hauses, hält die Liebe ihres Gatten fest und bringt ihm wohlgestaltete Kinder

Er hüte sich ein Mädchen zu heirathen, das keinen Bruder hat oder dessen Vater man nicht kennt.

Für einen Brahmanen, der sich mit einer Sudra (aus der Dienstboten-Rasse) verbindet und von ihr einen Sohn hat, giebt es auf Erden keine Art Sühnung.

Wilhelm von Humbold, der edle Flachkopf

Es wird den Freunden des Philosophen Friedrich Nietzsche von Werth sein, zu hören, daß letzten Winter der geistreiche Däne Dr. Georg Brandes einen längeren Cyklus von Vorlesungen an der Kopenhagener Universität diesem Philosophen gewidmet hat. Der Redner, dessen Meisterschaft im Darlegen schwieriger Gedankenkomplexe nicht erst sich zu beweisen hatte, wußte eine Zuhörerschaft von mehr als 300 Personen für die neue und verwegene Denkweise des deutschen Philosophen lebhaft zu interessiren: so daß die Vorlesungen in eine glänzende Ovation zu Ehren des Redners und seines Themas ausliefen.

Wir Immoralisten
Unter Künstlern
Kritik der Freigeisterei
Der Skeptiker redet.

Die Meistersinger verherrlichen D’s Genie, das nichts gelernt hat: ausgenommen was es von den Vöglein gelernt hat—das Genie begriffen als “die edele, überdies “Ritter” ...

Zur Vorrede.

Was allein kann uns wiederherstellen? Der Anblick des Vollkommenen: ich lasse das Auge trunken herumschweifen: haben wir’s nicht herrlich weit gebracht?

Wagner’s Stil hat auch seine Jünger angesteckt: das Deutsch der Wagnerianer ist der verblümteste Unsinn, der seit dem Schellingschen geschrieben worden ist. Wagner selbst gehört als Stilist noch in jene Bewegung, gegen die Schopenhauer seinen Zorn ausgelassen hat:—und der Humor kommt auf die Spitze, wenn er sich als “Retter der deutschen Sprache” gegen die Juden aufspielt.— Um den Geschmack dieser Jünger zu zeichnen, gestatte ich mir ein einziges Beispiel. Der König von Bayern, der ein bekannter Päderast war, sagte einmal zu Wagner: also Sie mögen die Weiber auch nicht? sie sind so langweilig ... Nohl (der Verfasser eines in sechs Sprachen übersetzten “Leben Wagners”) findet diese Meinung “jugendlich umfangen”

Ein Kritiker
der modernen Seele.

Wie kommt es zuletzt, daß Parsifal einen Sohn hat, den berühmten Lohengrin? Sollte das der erste Fall der immacolata

Worum es sich handelt?
das religiöse Mißverständniß.
das moralische Mißverständniß.
das philosophische Mißverständniß.
das aesthetische Mißverständniß.

Zur Physiologie der Kunst

Das Problem des Sokrates

X—schmerzhaft-nachdenklich

Hier sind zwei Formeln, aus denen ich das Phänomen Wagner’s begreife. Die eine heißt:

die Principien und Praktiken Wagner’s sind allesamt zurückführbar auf physiologische Nothstände: sie sind deren Ausdruck (“Hysterismus” als Musik)

Die andere heißt:

die schädliche Wirkung der W Kunst beweist deren tiefe organische Gebrechlichkeit, deren Corruption. Das Vollkommene macht gesund; das Kranke macht krank. Die physiologischen Nothstände, in die Wagner seine Hörer versetzt (unregelmäßiges Athmen, Störung des Blutumlaufs, extreme Irritabilität mit plötzlichem Coma) enthalten eine Widerlegung seiner Kunst

Mit diesen zwei Formeln ist nur die Folgerung jenes allgemeinen Satzes gezogen, der für mich das Fundament aller Aesthetik abgiebt: daß die aesthetischen Werthe auf biologischen Werthen ruhen, daß die aesthetischen Wohlgefühle biologische Wohlgefühle sind.

Fälle, wo man nicht die Leidenschaft, sondern die Peitschenschläge hört, welche Wagner mit beleidigender Grausamkeit an seinen armen Gaul Pegasus verschwendet

die Peitschenschläge, mit denen Wagner den armen Pegasus mißhandelt (2 Akt des Tristan

die Armut: wie ökonomisch er an Einfällen ist—eine geistreiche Armut: langweilig ...

es fehlen die Gedanken, ganz wie bei Viktor Hugo: alles ist Attitüde,

Tristan und Isolde, wirklich mit erlebt, sind beinahe eine Ausschweifung.

Man kann in Wirklichkeit jungen Frauen nicht ernst genug diese Gewissens-Alternative stellen: aut Wagner aut liberi.

Wagner hat nie gehen gelernt. Er stürzt, er stolpert, er mißhandelt den armen Pegasus mit Peitschenschlägen. Lauter falsche Leidenschaft, lauter falscher Contrapunkt Wagner ist unfähig jedes Stils. —



künstlich, geleimt, falsch, Machwerk, Unthier, Pappe.

Der Fall Wagner.
Ein Musikanten-Problem
von
F. N.

Unter diesem Titel erscheint in meinem Verlage ein geniales Pamphlet gegen Wagner, das bei Freund und Feind auf das Lebhaftigste diskutirt werden wird. Herr Prof. Nietzsche, dem Jedermann zugestehen wird, der tiefste Kenner der Bay Bewegung zu, faßt hier das Werth-Problem, das jene Bewegung in sich schließt, an den Hörnern; er beweist, daß es Hörner hat. Die Widerlegung W, welche diese Schrift giebt, ist nicht bloß eine aesthetische: sie ist vor allem eine physiologische. Nietzsche betrachtet Wagner als eine Krankheit, als eine öffentliche Gefahr.

Ich habe den Menschen das tiefste Buch gegeben, das sie besitzen, den Zarathustra; ein Buch, das so sehr auszeichnet, daß wenn Jemand sagen kann “ich habe sechs Sätze davon verstanden, das heißt erlebt” zu einer höheren Ordnung der Menschen gehört ... Aber wie man das büßen muß! abzahlen muß! es verdirbt beinahe den Charakter ... Die Kluft ist zu groß geworden...

die modernen Ideen als falsch.

“Freiheit”
“gleiche Rechte”
“Menschlichkeit”
“Mitleiden”
“das Genie”
demokratisches Mißverständniß (als Folge des milieu, des Zeitgeistes)
pessimistisches Mißverständniß (als verarmtes Leben, als Loslösung des “Willens”)
das décadence-Mißverständniß (névros)
“das Volk”
“die Rasse”
“die Nation”
“Demokratie”
“Toleranz”
“das milieu”
“Utilitarismus”
“Civilisation”
“Weiber-Emancipation”
“Volks-Bildung”
“Fortschritt”
“Sociologie”

Die Necessität der falschen Werthe.

Man kann ein Urtheil widerlegen, indem man seine Bedingtheit nachweist: damit ist die Nothwendigkeit, es zu haben, nicht abgeschafft. Die falschen Werthe sind nicht durch Gründe auszurotten: so wenig wie eine krumme Optik im Auge eines Kranken. Man muß ihre Nothwendigkeit, dazusein, begreifen: sie sind eine Folge von Ursachen, die mit Gründen nichts zu thun haben

Wenn man “mit Chr und Mose” die natürliche Causalit aus der Welt schafft, bedarf man einer widernatürlichen: der ganze Rest von Muckerei folgt nunmehr.

Psychologie des Irrthums.

1) Verwechslung von Ursache und Wirkung
2) Verwechslung der Wahrheit mit der Wirkung des als wahr Geglaubten.
3) Verwechslung des Bewußtseins mit der Ursächlichkeit

Moral als Irrthum.
Religion als Irrthum.
Metaphysik als Irrthum.
Die modernen Ideen als Irrthümer.

Der Wille zur Macht. Versuch einer Umwerthung aller Werthe.

I. Psychologie des Irrthums.
1) Verwechslung von Ursache und Wirkung
2) Verwechslung der Wahrheit mit dem als wahr Geglaubten
3) Verwechslung des Bewußtseins mit der Ursächlichkeit
4) Verwechslung der Logik mit dem Prinzip des Wirklichen

III. Das Kriterium der Wahrheit.
1) der Wille zur Macht
2) Symptomatologie des Niedergangs
3) Zur Physiologie der Kunst
4) zur Physiologie der Politik

IV. Kampf der falschen und der wahren Werthe.
1) Nothwendigkeit einer doppelten Bewegung
2) Nützlichkeit einer doppelten Bewegung
3) die Schwachen
4) die Starken.

16 Capitel: je 37 Seiten.— 16 Capitel: je 35 Seiten.

Das Kriterium der Wahrheit.
Der Wille zur Macht, als Wille zum Leben—des aufsteigenden Lebens.
Die grossen Irrthümer als Folge der décadence.
Zur Physiologie der Kunst.
Symptomatologie des Niedergangs.

Der Kampf der Werthe
Nützlichkeit einer doppelten Bewegung.
Nothwendigkeit derselben.
Die Schwachen.
Die Starken.

Man soll das Christenthum nicht mit jener Einen Wurzel verwechseln, an die es mit seinem Namen erinnert: die andern Wurzeln, aus denen es gewachsen ist, sind bei weitem mächtiger, wichtiger als sein Kern gewesen; es ist ein Mißbrauch ohne Gleichen, wenn solche schauerlichen Verfalls-Gebilde und Mißformen, die “christliche Kirche” “christlicher Glaube” “christliches Leben” heißen, sich mit jenem heiligen Namen abzeichnen. Was hat Chr verneint?— Alles, was heute christlich heißt.

Das Schlimmste ist, daß alles zu tief ins Herz einschneidet: fast jedes Jahr hat mir 3, 4 Dinge gebracht, an sich unerheblich, an denen ich beinahe zu Grunde gieng.

Nicht daß ich damit Jemandem Vorwürfe mache. Ge M haben einfach gar keinen Begriff davon, in welchem Fall sie Einen tödtlich verletzen und was ihn ein paar Monate krank macht.

Der moderne Künstler, in seiner Physiologie dem Hysterismus nächstverwandt, ist auch als Charakter auf diese Krankhaftigkeit hin abgezeichnet. Der Hysteriker ist falsch: er lügt aus Lust an der Lüge, er ist bewunderungswürdig in jeder Kunst der Verstellung—es sei denn, daß seine krankhafte Eitelkeit ihm einen Streich spielt. Diese Eitelkeit ist wie ein fortwährendes Fieber, welches Betäubungsmittel nöthig hat und vor keinem Selbstbetrug, vor keiner Farce zurückschreckt, die eine augenblickliche Linderung verspricht. Unfähigkeit zum Stolz und beständig Rache für eine tief eingenistete Selbstverachtung nöthig zu haben—das ist beinahe die Definition dieser Art von Eitelkeit. Die absurde Erregbarkeit seines Systems, die aus allen Erlebnissen Krisen macht und “das Dramatische” in die geringsten Zufälle des Lebens einschleppt, nimmt ihm alles Berechenbare: er ist keine Person mehr, höchstens ein Rendezvous von Personen, von denen bald diese, bald jene mit unverschämter Sicherheit herausschießt. Eben darum ist er groß als Schauspieler: alle diese armen Willenlosen, welche die Ärzte in der Nähe studiren, setzen in Erstaunen durch ihre Virtuosität der Mimik, der Transfiguration, des Eintretens in fast jeden verlangten Charakter.

Турин, 21 апреля, в дороге

— Братья мои, — молвил старший карлик, — нам грозит большая беда. Я догадался, какое злое дело задумал этот великан. Он вознамерился нас оросить. А великаны делают это по-великански, и уж тогда не миновать потопа. Если он нас оросит, мы пропали. Не говорю уж о том, в сколь одиозной субстанции нам предстоит тогда захлебнуться.

— Вопрос в том, — сказал второй карлик, — как помешать великану в его великанском деле.

— Вопрос в том, — сказал третий карлик, — как вообще помешать всякому великому делать великое дело великим образом.

— Благодарствую, — с достоинством отвечал старший карлик. — Итак, наша проблема приобрела философский размах, стала вдвойне интересной, а ее решение уже подготовлено.

— Его надо напугать, — сказал четвертый карлик.

— Его надо взять щекоткою, — сказал пятый карлик.

— Ему надо искусать пальцы на ногах, — сказал шестой карлик.

— Так будем же делать все зараз, — подытожил старший. — Думаю, мы выйдем из этой ситуации с честью. Нет, не оросить нас этому великану.

Опасное и призрачное в жизни —

27 апреля ночью

Воображаемые причины

Все ужасающее брать на службу себе — мелкими порциями, на пробу, потихоньку: это входит в задачу культуры. Но покуда она для этого достаточно сильна, ей надо с ним бороться, обуздывать его, утаивать его, а если надо, так предавать проклятью и уничтожать. Всюду, где культура видит зло, она тем самым проявляет свое отношение к нему как ужас: тут сказывается ее слабость. Все доброе само по себе — это зло прежних времен, поставленное на службу.

Критерий можно усмотреть вот в чем: чем более ужасающи и велики страсти, которые позволяют себе эпоха, народ, личность, если они умеют пользоваться ими как средствами, тем выше уровень их культуры. И наоборот: чем заурядней, слабей, покорней и трусливей — добродетельней — человек, тем более он вхож в царство зла. Человек наиболее подлый должен видеть царство зла (то есть все, что ему запрещено и враждебно) повсюду вокруг себя. —

Воспитание: система способов уничтожать исключения на благо правилу. Образование: система способов направлять вкус против исключений, на благо посредственности. В качестве системы оно жестоко; но с точки зрения экономии — совершенно резонно. Это верно по меньшей мере для той длительной эпохи, когда культура держалась еще с трудом, а всякое исключение представляло собою некий вид расточения силы (то, что отклоняет в сторону, совращает, подрывает здоровье, изолирует). Культура исключений, искушений, риска, оттенков — личная культура для выращивания экзотических видов — имеет право на существование лишь тогда, когда в наличии достаточно сил, чтобы даже расточительство стало отныне экономным.

Господство над страстями, а не их ослабление или искоренение! Чем больше властвующая сила нашей воли, тем больше свободы можно предоставить страстям. Великий человек велик благодаря пространству, в пределах которого свободны его желания: но он достаточно силен, чтобы превращать этих чудищ в домашних животных ...

На любой ступени цивилизации «добрый человек» и безвреден, и полезен: это нечто среднее, выражение в общественном сознании того, чего не надо бояться, но тем не менее не стоит и презирать ...

В войне против великих людей есть много смысла. Они опасны, они капризны, они исключительны, они порывисты — и довольно сильны, чтобы угрожать тому, что закладывалось и строилось так долго, это люди — вопросительные знаки, поставленные после предметов нерушимой веры. Надо не только безопасно разрядить эту взрывчатку, но и предотвратить ее образование и накопление, если только возможно: вот что рекомендует инстинкт цивилизованного общества.

Вершины культуры и цивилизации не совпадают: не надо заблуждаться относительно бездонного антагонизма культуры и цивилизации. Великие моменты культуры всегда были, выражаясь на моральный лад, эпохами разложения; в свой черед, эпохи сознательного и принудительного приручения («цивилизирования») человека были временами нетерпимости к наиболее духовным и отважным натурам. Цель цивилизации — совсем иная, чем цель культуры, и, может быть, даже противоположна ей ...

— решимость и последовательность: по Гёте, достойнейшие качества человека —

Жизнь сама по себе — это отнюдь не средство достичь какой-нибудь цели; она — просто форма прироста власти.

Скромный, прилежный, благожелательный, посредственный, миролюбивый и дружелюбный: вы хотите, чтобы человек был таким? Так вы представляете себе доброго человека? Но все, чего вы этим добьетесь, — всего лишь китаец будущего, «овечка Христова», законченный социалист ...

Кто не видит цели в себе самом, кто вообще не может полагать цели из себя самого, тот отдает должное морали самоотречения. К этому побуждает его все — собственное благоразумие, собственный опыт, собственное тщеславие...

Борьба со «старою верой», которую вел Эпикур, была, в точном смысле слова, борьбою с христианством до христианства: борьбою с уже помрачившимся, омораленным, скисшим от ощущений виновности, немощным и хворым, старым миром.

Не «порча нравов» в античности, а как раз ее омораливание — вот условие, при котором христианство только и смогло воцариться над нею. Моральный фанатизм (короче: Платон) разрушил язычество, переоценив его ценности и влив яду в его невинность. Нам надо, наконец, понять: то, что было тогда разрушено, стояло выше того, что воцарилось! Христианство родилось на почве физиологической порчи, и только на такой испорченной почве могло оно пустить корни ...

Мы, немногие, — а, может быть, и многие, — что вновь отваживаемся жить в очищенном от морали мире, мы, язычники по своей вере: мы, вероятно, и первые, кто понял, что такое языческая вера, — это, очевидно, представление о существах, стоящих над человеком, — но стоящих за пределами добра и зла; это, очевидно, оценка всего, что стоит выше, как неморальности. Мы веруем в Олимп — а не в «Распятого» ...

Историю как науку, сдается, растрачивают на пустяки, постоянно делая одно и то же ошибочное заключение: «та или иная форма погибла, следовательно, она ниспровергнута». Как будто гибель — это контраргумент, не говоря уж — ниспровержение! Что доказала гибель последнего аристократического общественного устройства? Неужто то, что такое устройство нам больше не нужно?...

Мало обладать умом, живя среди немцев: надо еще его набраться, надо его раздобыть. Надо набраться мужества, чтобы быть немцем посреди французов.

Набрался мудрости — наберись ума! Сильный аффект, порок, сумасбродство — вот где отныне ты будешь находить спасение!

— а если уж моя философия представляет собою ад, то хотя бы замощу-ка я дорогу к нему благими сентенциями.

Если бытие нам лжет, если оно отличается «скверным характером» — а это как раз очень даже вероятно, — чем будет тогда истина, вся наша истина? Еще одним лицемерием?

Сделал глупую вещь — немедля пошли ей вослед две умных: тогда сможешь ее вернуть.

Как же должна была оскудеть воля, чтобы столь превратно понять мир как «волю» на манер Шопенгауэра! У философа нет никакой воли, даже когда речь идет о воле (— так и в Новом Завете нет никакого духа — даже вопреки «Духу Святому» —)

Без музыки жизнь была бы ошибкою.

Человек, мелкая, зарвавшаяся порода животных, у которой, на ее счастье, есть еще время; жизнь на Земле вообще — мгновенье, эпизод, исключение без продолжения, нечто ничего не значащее для жизни Земли в целом; сама Земля, как и любое небесное тело, — зиянье промеж двух пустот, событие без плана, разума, воли, самосознания, сквернейшая разновидность необходимого — тупая необходимость ... Есть в нас что-то, что возмущается против такого воззрения; змея тщеславия нашептывает нам, что «все это, вероятно, ложь: ибо это возмутительно ... Разве не может все это быть только видимостью? И человек же>, несмотря ни на что, говоря вместе с Кантом, —

Да неужто «зло» может быть возражением против существования! Но что дольше всего внушало отвращение нам? Разве не точка зрения «блага», разве не невозможность избежать «блага»? Разве не представление о «Боге»?

Кто болен, тот должен убраться подальше с глаз долой: только так ведут себя философы, только так ведут себя животные...

Есть мыслители утренние, есть мыслители послеполуденные, есть ночные совы. Не забыть и благороднейший вид: полуденных — тех, в ком всегда дремлет Великий Пан. В полдень весь свет падает отвесно ...

Нам не хватает в музыке эстетики, что сумела бы связать сочинителей законами и внушила бы им совесть; и, как следствие, нам не хватает настоящей борьбы за «принципы» — ибо мы, музыканты, смеемся над поползновениями Гербарта в этой сфере так же, как и над Шопенгауэровыми. На практике отсюда следует одна большая трудность: мы уже не в состоянии обосновать понятия «образцовое произведение», «мастерство», «совершенство» — мы лишь слепо обшариваем сферу ценностей инстинктом старой любви и восхищения, мы чуть ли не верим, будто «хорошо то, что нам нравится» ... Я не верю тем, что в простоте души, нимало не сомневаясь, объявляют Бетховена «классиком»: я бы непременно оставил в силе то, что понимают под классиком в других искусствах, а именно — тип, противоположный Бетховену. Но уж когда даже полное и бьющее в глаза разложение стиля у Вагнера, его так называемый драматический стиль, насаждается и почитается в качестве «образца», в качестве «мастерства», в качестве «прогресса», моему терпенью приходит конец. Драматический стиль в музыке, как его понимает Вагнер, — это отказ от стиля вообще под тем предлогом, что нечто иное во сто крат важнее музыки: а именно драма. Вагнер умеет рисовать, он использует музыку не в качестве музыки, он подчеркивает позы, он — поэт; наконец, он, подобно всем людям театра, взывает к «прекрасным чувствам» и «вздымающейся груди»; всем этим он склонил на свою сторону женщин и даже неучей: но что женщинам и неучам до музыки! У всего этого нет для искусства совести; оно отнюдь не страдает, когда над первыми и непременными добродетелями искусства, так, словно они — ancilla dramaturgica, издеваются и топчут их ногами на благо второстепенных целей. Что толку во всем этом обогащении выразительных средств, если то, что выражает, — само искусство — утратило свой собственный закон? Живописная роскошь и звуковая мощь, символика звука, ритма, нюансов окраски гармоний и дисгармоний, суггестивность музыки в сравнении с иными искусствами, вся чувственность музыки, возобладавшая вместе с Вагнером, — все это Вагнер учуял в музыке, вытащил, развил. Виктор Гюго сделал нечто подобное в отношении языка: но уже сегодня во Франции, говоря о случае Виктора Гюго, задаются вопросом, а не сделал ли он это языку на погибель ... не подавлены ли, благодаря усилению чувственности в языке, разум, духовность, глубинные законы языка? Что поэты во Франции превратились в ваятелей, музыканты в Германии — в лицедеев и декораторов от культуры, — это ли не признак декаданса?



С помощью музыки Вагнер делает все что угодно, только не музыку: он дает почувствовать восторги, добродетели и страсти.



Музыка для него — средство



И разве не утрачены ею вся более духовная красота, возвышенно-шаловливое совершенство, отважно принимающее в свои объятья и изящное, увлекательные прыжки и пляски логики, — — —

Для воина в походе за знанием, постоянно катающегося по земле в борьбе с отвратительными истинами, вера в то, что истины вообще не бывает, — это великая баня и отрада для уставших членов. Нигилизм — это наша разновидность праздности ...

Добродетель бывает подчас всего лишь почтенною формой глупости: и кто стал бы освистывать ее за это? А такой вид добродетели не изжит и по сей день. Эта своего рода доброчестная крестьянская простота, которая возможна, правда, во всех сословиях и к которой стоит относиться не иначе чем с почтением и улыбкою, и нынче еще верит, что все — в добрых руках, а именно в «руце Божьей»: а уж коли эти крестьяне настаивают на своем тезисе с тою скромной уверенностью, с какой сказали бы, что дважды два — четыре, то и мы, прочие, удержимся от возражений. К чему омрачать эту чистосердечную глупость? К чему бросать на нее тени от наших забот о человеке, народе, цели, будущем? Но даже если бы мы захотели, нам не удалось бы этого сделать. Они проецируют собственную почтенную глупость и доброту в сами вещи (ведь для них жив еще древний бог — deus myops); мы же, не такие, мы заглядываем в вещи, сознавая нечто иное: нашу загадочную природу, наши противоречия, нашу более глубокую, более мучительную, более недоверчивую мудрость.

В чем я признаю равное себе. — Философия, как я ее до сей поры понимал и как жил ею, есть бескорыстное выискивание даже проклятых и безотрадных сторон существования. Долгий опыт, приобретенный мною в таком странствии по льдам и пустыням, научил меня смотреть на все, о чем философствовали прежде, иначе: мне открылась сокровенная история философии, психология ее великих имен. «Сколько истины может вынести, на какие количества истины может отважиться ум?» — вот что стало моим подлинным мерилом. Заблуждение есть малодушие ... любое достижение в познании обусловлено мужеством, суровостью к себе самому, честностью по отношению к себе ... Такая экспериментальная философия, какою я живу, в виде попытки предвосхищает даже возможности принципиального нигилизма: но это вовсе не означает, что она остановилась на Нет, на отрицании, на воле к отрицанию. Наоборот, ей нужно прорваться сквозь толщу противоположного — к дионисийскому приятию мира, как он есть, без изъятий, исключений и отбора, — ей нужно вечное круговращение, тех же вещей, того же смысла и бессмыслицы проблем. Высшее состояние, какого может достичь философ, — относиться к бытию дионисийски: я выражаю это формулой amor fati ...

— Сюда входит понимание тех сторон существования, что прежде отрицались, не только как необходимых, но и как желанных: и желанных не только в связи с прежде одобрявшимися сторонами (скажем, как их дополнения или предусловия), но и ради них самих — как более мощных, творческих, истинных сторон существования, в коих его воля высказывает себя яснее. И в таком же точно смысле сюда входит оценивание тех сторон существования, что прежде только одобрялись; надо понять, откуда идет такая оценка и сколь мало обязательна она для дионисийского измерения ценности бытия: я в этом разобрался и выяснил, откуда тут на самом деле исходит одобрение (от инстинкта страждущих, во-первых, от инстинкта стада, во-вторых, а в-третьих, от инстинкта большинства в пику исключениям). Тем самым я угадал, насколько некая иная, более сильная порода людей неизбежно должна будет наметить себе — в каком-то другом направлении — возвышение и усиление человека: высшие существа будут жить за пределами добра и зла, за пределами тех ценностей, что не в состоянии скрыть свое происхождение из сферы страдания, стада и большинства, — я искал начатки такого обратного развития идеалов в истории (понятия «языческий», «классический», «благородный» заново мною открыты и установлены —)

Рихард Вагнер, если судить только по его ценности для Германии и немецкой культуры, остается большим вопросительным знаком, для немцев — может быть, бедствием, но в любом случае — судьбой: ну так что ж? Разве он — не нечто много большее, чем просто немецкое событие?.. Меня даже подмывает думать, что он нигде не уместен так мало, как в Германии; место для него там еще не расчищено, и весь его тип для немцев попросту чужд, странен, непонятен, непостижим. Но они избегают признаваться себе в этом: они для этого чересчур добродушны, чересчур квадратны, чересчур немцы. «Credo quia absurdus est»: вот чего хочет немецкий ум, чего он хотел и в данном случае, — и покамест верит во все, во что хотел верить насчет себя сам Вагнер. Немецкому уму во все эпохи не хватало тонкости и дара предвидения in psychologicis. Нынче, когда его гнетет квасной патриотизм и самопоклонение, он на глазах застывает и грубеет: уж где ему дорасти до такой проблемы, как Вагнер! —

В сущности, и музыка Вагнера — это все еще литература, как и весь французский романтизм; колдовство экзотики, далеких эпох, нравов, страстей, которому поддаются чувствительные бездельники; восторг погружения в неимоверно дальнюю, иноземную и доисторическую обстановку, доступную лишь через книги, — и вот уж весь окоем разрисован новыми красками и возможностями ... Предчувствие еще более дальних, непознанных миров; презрение к бульварам ... А ведь национализм, если смотреть на вещи трезво, — это лишь еще одна форма любви к экзотике ... Композиторы-романтики повествуют о том, что сделали с ними экзотические книги: люди любят всё exotica, страсти во флорентийском или венецианском вкусе: в конце концов они начинают довольствоваться их угадыванием в образе ... А главное — манера заводить новые пристрастия, стремление подражать, следовать примеру, переоблачение, душевное лицедейство ... Романтическое искусство — всего лишь паллиатив некоей легкомысленно отвергнутой «реальности» ...

Наполеон, страсть новых возможностей души ... Расширение пределов души ...

Попытка делать нечто новое: революция, Наполеон ...

Изнурение воли; тем большее бесчинство в жажде ощущать новое, представлять себе новое, грезить о новом ...

И следствие пережитых крайностей: волчий голод по крайним ощущениям ... Чужеземные литературы приправили все острейшими пряностями ...

О будущем брака:

дополнительное обложение налогами наследств и т.д.,

а также дополнительная воинская повинность для холостяков определенного возраста будут расти и расти (в пределах общины)

льготы всякого рода для отцов, в изобилии одаряющих мир мальчиками: при известных условиях — множественность голосов

медицинское освидетельствование, предшествующее заключению брака и подписанное советом общины: а в нем множество вопросов, на которые должны будут ответить вступающие в брак и врачи («история семьи» —

в качестве средства против проституции (или в качестве ее облагораживания): временные браки, узаконенные (на годы, на месяцы, на дни), с гарантией для детей

за каждый брак несут ответственность и ходатайствуют за него определенное число мужчин — доверенных из общины: входит в компетенцию общины

эти романтики, которым, как и их немецкому наставнику Фридриху Шлегелю, поголовно грозит опасность (говоря вместе с Гёте) «подавиться от пережевывания жвачки нравственных и религиозных нелепостей»

Шиллеровское начало в Вагнере: у него «страстное красноречие, великолепие слов выступают как прилив благородных мыслей» — сплав с более дешевым металлом

«Проживи Шиллер подольше, и он стал бы кумиром современников, даже тех, что видели выражение своих чувств и мыслей в Иффланде и Коцебу, в Николаи и Меркеле, а уж почет и богатства потекли бы к нему рекою» (Виктор Хен. «Размышляя о Гёте». С. 109).

«Сплошная бездушность», «низость и незначительность в герое»: подумать только — и это говорит Нибур, позволивший себе сказать о Вильгельме Мейстере, что тот «злился при виде балагана с ручною скотиной»

В образованных кругах сошлись во мнении, что, говоря словами Якоби, «тут заправляет нечистоплотный ум»

За что Гёте был благодарен Шиллеру? За то, что Вильгельм Мейстер его «увлек и сильно захватил, даже внушил болезненное ощущение собственной ущербности в искусстве. И вот, наконец, прямо в гуще вражеского лагеря, он обрел ум, поднявшийся вслед за ним на эту вершину».

К Кёрнеру в 1796-м: «В сравнении с Гёте я был и остаюсь в поэзии всего лишь оборванцем»

Но звезда Гёте бледнела даже в глазах Шиллера по мере того, как росла его собственная слава. Он увидел в нем соперника.

типичная ненависть больных к безущербным — к примеру, Новалиса — к Вильгельму Мейстеру: он нашел эту книгу одиозной. «Из соломы и тряпья сварганен сад поэзии.» «Разум в нем подобен наивному бесу.» «Художественный атеизм — вот дух этой книги.» И это в то время, когда он бредил Тиком, как раз тогда вроде бы разыгрывавшим из себя ученика Якоба Бёме

Глубоко воздействие вагнеровского искусства — но главным образом оно тяжело, тяжело, как гиря: в чем же тут дело? Прежде всего, разумеется, не в вагнеровской музыке: эту музыку даже можно выдержать, — но только если ты уже покорен чем-то другим и как бы утратил свободу. Это другое — вагнеровский пафос, к которому он просто досочинил свое искусство; есть в этом пафосе чудовищная убедительность, от него перехватывает дыханье, он не позволяет исчезнуть какому-то предельному ощущению; есть и ужасающая продолжительность воздействия этого пафоса, Вагнер нас побеждает и будет побеждать всегда — а напоследок и вовсе заставит поверить в свою музыку ... Да разве бывают гении с таким пафосом? Или хотя бы только могут быть?.. Если под гением художника понимать его подчиненную закону величайшую свободу, его божественную легкость, его находчивость в самом трудном, то у Оффенбаха (Эдмон Одран) даже больше права называться «гением», чем у Вагнера. Вагнер тяжел, как гиря, неповоротлив: нет ничего более чуждого ему, нежели мгновения задорного совершенства, которых этот скоморох Оффенбах достигает пять или шесть раз почти в каждой из своих буффонад. Но, может быть, под гением надо понимать нечто иное. Другой вопрос, ответ на который я тоже собираюсь найти в первую очередь: разве можно назвать Вагнера с его вот таким именно пафосом — немецким? немцем? Или, может, скорее — исключением из всех исключений?..



Вагнер тяжел, тяжел, как гиря, — стало быть, не гений?

Первым делом надо как следует подсократить Вагнера, так, чтобы осталась одна четверть: прежде всего его речитативы, повергающие в отчаяние и самых терпеливых ... Вагнеровское честолюбие требовало назидать, что в его произведениях необходимо все вплоть до мелочей ... но справедливо обратное — там чересчур уж много излишнего, произвольного, ненужного ... У него нет даже способности ощущать, что необходимо: так как же он может требовать ее от нас?

Наилучший пример того, сколь далеко заходит неспособность вульгарного агитатора масс отдавать себе отчет в смысле понятия «человек высшего склада», дает Бокль. Мнение, которое он столь ревностно оспаривает, — что «великие мужи», личности, князья, государственные деятели, гении, полководцы суть пружины и причины всех великих исторических движений, — он инстинктивно искажает так, будто оно равнозначно утверждению, что главное и самое ценное в такого рода «людях высшего склада» — это как раз их способность приводить в движение массы, короче говоря, в их воздействии на других ... Но «высший склад» великого человека заключается в том, что он — принципиально иной, чем прочие, в его недоступности, в иерархической дистанции, — а вовсе не в каких-то воздействиях: это верно даже в том случае, если от деяний такого человека содрогается весь шар земной.

Эстетика

Общая идея: что такое прекрасное и безобразное.

Нет ничего более условного, даже ограниченного, нежели наше чувство прекрасного. Кто захотел бы мыслить его в отрыве от радости, что дана человеку в человеке, тотчас потерял бы почву под ногами. В прекрасном человек восхищается собою как типом: в крайних же случаях он перед собою преклоняется. Природа типа такова, что он счастлив лишь при виде себя самого, — что он одобряет себя и только себя. Какое бы изобилие красот ни видел человек в мире, он всегда заполняет его только своею собственной «красотой»: это означает, что он считает прекрасным все напоминающее ему об совершенства, с каким он как человек водворился посреди вещей. Неужто он, думая так, и впрямь приукрасил мир?.. Или, в конце концов, человек с точки зрения какого-нибудь высшего арбитра в делах вкуса будет, может быть, отнюдь не столь уж прекрасным?.. Не хочу сказать — ничтожным, но — несколько смешным?..

* * *

2

— О божественный Дионис, зачем ты тянешь меня за уши? — Я нахожу в твоих ушах что-то забавное, Ариадна: почему бы не заостриться твоему слуху?..

* * *

«Нет ничего прекрасного: прекрасен один только человек». Вот на такой-то простецкой идее и зиждется вся наша эстетика: это — ее исходная «истина».

Немедленно добавим сюда ту не менее простецкую «истину»-коррелят, что нет ничего более безобразного, нежели неудачный человек.

Если человек страдает от безобразного, значит, он страдает от выкидывания своего типа вон еще в зародыше; а как только хотя бы смутно припомнит о таком выкидыше, так сразу присваивает ему эпитет «безобразный». Человек переполнил мир безобразием: и это, безусловно, всегда только его собственное безобразие ... Так что ж, разве он и впрямь обезобразил этим мир?..

* * *

Все безобразное ослабляет и омрачает человека: оно напоминает ему об упадке, опасности, бессилии. Действие безобразного можно измерять динамометром. Если его показание — внизу шкалы, значит, имеет место воздействие безобразного. Ощущение власти, воля к власти — в прекрасном они растут, в безобразном — падают.

* * *

В инстинкте и памяти накоплено чудовищное количество материала: тысячи знаков указывают нам на вырождение типа. Где есть хотя бы намек на изнуренность, утомление, тяжесть, старость — или на окостенение, судороги, разложение, загнивание, там тотчас слово берет самое низшее из наших ценностных суждений: там человек ненавидит безобразное ...

То, что он тут ненавидит, — это всегда упадок его типа. В этой ненависти заключена целая философия искусства.

* * *

Если мои читатели достаточно посвящены в знание того, что в великом мировом спектакле жизни даже «добрый человек» — форма утомления, то они отдадут должное последовательности христианства, представлявшего себе доброго как безобразного. В этом христианство было право. —

Недостойно философа говорить: «добро и красота едины», а уж если он добавит к сему «и истина тоже», то заслужит порку. Истина безобразна: но у нас есть искусство, дабы мы не погибли от истины.

* * *

7.

Я всерьез стал размышлять об отношении искусства к истине раньше, чем о чем-то другом: перед этим разладом я стою с неким священным ужасом и по сей день. Ему была посвящена моя первая книга; «Рождение трагедии» верит в искусство на фоне некоей другой веры: что жить с истиной невозможно; что «воля к истине» — это уже симптом вырождения ...

Здесь я вновь выставляю эту странно мрачную и неприятную концепцию той книги. Перед прочими пессимистическими концепциями у нее то преимущество, что она неморальна: она не внушена, подобно тому как это было с теми, Цирцеей философов — добродетелью. —

Искусство в “Рождении трагедии”

Вагнер в истории «европейского духа» и «современной души» — колоссальное событие. Столь же колоссальным событием был Генрих Гейне. Вагнер и Гейне: вот два величайших обманщика, какими Германия одарила Европу.

Я отошел от Вагнера, когда он начал свое отступление к германскому Богу, к германской церкви и к германской империи: а как раз этим-то он и привлек к себе прочих.

Алхимик — вот единственный подлинный благодетель человечества.

Переоценивать ценности, делать из немногого многое, из малого — золото: вот единственное, чем можно благодетельствовать человечество

лишь такие люди обогащают

прочие — всего-навсего менялы

Возьмем крайний случай: существует нечто предельно ненавистное, предосудительное — и вдруг именно оно превращается в золото: это мой случай ...

Иной раз мне так и хочется услышать, каков я на деле. Но такой вопрос абсурдно чужд моим собственным привычкам.

Типичное для меня переживание (— у людей подобное

В моей жизни и впрямь случается непредвиденное: это оттого, что мне не нравится заниматься возможным, — вот ведь до чего я погружен в свои мысли ... Несколько дней тому назад благодаря случаю я понял, что не думаю ни о каком «будущем»; то, что впереди, для меня — одна только плоская степь: на ней нет никакого желания, даже желаница, никаких планов на будущее, никакого стремления что-то менять. А есть у меня главным образом лишь то, что нам завещано одним святым эпикурейцем: забота о ближайшем дне, о завтра ... и единственное мое ухищрение состоит в том, чтобы сегодня знать, что должно случиться завтра.

naufragium feci: bene navigavi,

Этот великий кудесник испытывает счастье удава, в пасть к которому спешат и самые невинные ...

эти кретины от культуры, эти «вечно-женственные»,

в Германии, где идеал с его чадным энтузиазмом не опровергает художника, а чуть ли не служит ему оправданием (— он засчитывается в пользу Шиллера!.. и когда говорят «Шиллер и Гёте», мнят, будто первый из них, будучи идеалистом, выше, серьезней второго: это он-то, герой сценической позы!

Что касается историко-героической бабы, выдуманной и положенной на музыку Рихардом Вагнером, — этого двуполого созданья на самый двусмысленный вкус:

что этот тип никогда не вызывал полного отвращения даже в Германии, обусловлено, хотя и далеко не оправдано тем, что уже поэт несравненно более великий, нежели Вагнер, — благородный Генрих фон Кляйст — осенял его там же покровительством гения. Я далек от того, чтобы усматривать зависимость Вагнера от Кляйста хотя бы в этом: Эльза, Сента, Изольда, Кундри — порождения скорее французского романтизма, и у них —

Величие композитора измеряется вовсе не прекрасными чувствами, которые он пробуждает, как думают женщины, — оно измеряется напряжением его воли, уверенностью, с какой он подчиняет своему художественному велению хаос, придавая ему форму, и той уздою, какую его рука налагает на сменяющие друг друга формы. Величие композитора, коротко говоря, измеряется его способностью к широкому размаху.

Я ищу себе зверя, что плясал бы вслед за мною и совсем немножко меня—любил...

Набросок.

Декаденты, если смотреть на них как на экскременты

не может быть ничего более вредного, чем их использование в качестве продуктов питания —

Теория утомления:

порок
душевнобольные (соответственно и артисты ...
преступники
анархисты

все это вовсе не угнетенные породы людей, а отбросы из всех классов поныне существующего общества ...

Осознав, что все наши сословия пронизаны этими элементами, мы поняли, что современное общество — вовсе не «общество», не «тело», а больной конгломерат чандалы

— общество, которое больше не в силах избавляться от отбросов

Насколько благодаря их длящемуся уже столетия сожительству разрастается вглубь это болезненное состояние.

Самая дорогостоящая роскошь, которую может позволить себе человек, — это заблуждение; а уж если оно становится заблуждением физиологическим, то это просто опасно для жизни. За что, следовательно, человечество до сих пор расплачивалось дороже, за что несло более жестокую кару? За свои «истины»: ибо таковые — все как одна — были заблуждениями in physiologicis ...

С точки зрения физиологии, «Критика чистого разума» — это уже зачаток кретинизма, а система Спинозы — феноменология чахотки.

Мой тезис в виде краткой формулы, отдающей ароматом античности — после христианства, схоластики и прочего мускуса: в представлении о «Боге как духе» Бог отрицается как совершенство...

У этой нет детей; и навряд ли у нее есть чувства.

Для паука совершеннее всех — паук; для метафизика Бог — метафизик: это значит, он плетет небылицы ...

Народ верит в апокрифические «истины» —

Женщин, золото, самоцветы, добродетель, чистоту, науку, добрый совет — короче, все полезное и красивое можно брать, откуда бы оно ни шло.

* *

За почтение к матери послушник освобождается лишь от своей земной оболочки; за почтение к отцу он освобождается от той еще более тонкой оболочки, что облекает его в воздухе; за почтение к учителю он становится еще легче, еще чище — и подымается до жилища Брахмы.

* *

Ни в лесной тиши, ни на берегу чистых потоков, ни в глубокой полуночи да не забудет он возносить молитву, бесконечный смысл которой выражен в слоге «ом».



Завершив свои богословские занятия, молодые брахманы, молодые кшатрии и вайшьи могут быть зачислены в класс отцов семейств. В этом случае «дваждырожденный» должен взять посох и отправиться на поиски женщины из своей касты, женщины, блистающей всеми достоинствами и блюдущей все законы.

Да остережется он вступать в связь с женщиной из семейства, где не исполняются религиозные обязанности, или из такого, где дочерей больше, чем сыновей, или из такого, где есть увечные, или чахоточные, или страдающие животом, или страдающие от почечуя и им подобные.

Да избегает он такого семейства, сколь бы велики ни были его власть, слава или богатство.

Да найдет он себе женщину с красивою фигурой, чье имя ласкает уста, с походкою, как у слоненка, с тонкими, словно шелк, волосами, нежным голосом и маленькими правильными зубками; а тело ее должно быть покрыто едва заметным duvet.

Прекрасная женщина — радость в доме, ее не разлюбит супруг, и дети ее уродятся ладными.

Да остережется он взять в жены девицу, у которой нет брата, или неизвестно, кто был ее отцом.

Нет на земле никакого прощения брахману, который вступит в связь с женщиной из шудр (сословия слуг) и родит с нею сына.

Вильгельм фон Гумбольдт, этот благородный тупица

Друзьям философа Фридриха Ницше будет небесполезно узнать, что прошедшей зимою даровитый датчанин д-р Георг Брандес прочел в Копенгагенском университете большой цикл лекций о названном философе. Оратор, чье мастерство в изложении трудных комплексов идей даже не нуждалось в доказательствах, сумел увлечь аудиторию, состоявшую из более чем 300 слушателей, новыми и смелыми мыслями немецкого философа, а лекции завершились громкой овацией в честь оратора и его темы.

Мы, имморалисты
Среди художников
Критика вольнодумства
Скептик говорит.

Мейстерзингеры прославляют гений Германии, который так ничему и не научился, не считая того, чему он научился у птичек, — если понимать под гением «благородные», а вдобавок «рыцарей»...

К Предисловию.

Что одно только и способно поставить нас на ноги? Взгляд на совершенство: я, словно пьяный, блуждаю взором вокруг: разве не до этого мы уже докатились?

Стилем Вагнера заражены и его ученики: их немецкий язык — самая таинственная галиматья после галиматьи Шеллинговой. Вагнер как стилист и сам относится к тому направлению, против коего разразился гнев Шопенгауэра: — но предела комизм достигает, когда он строит из себя «спасителя немецкого языка» от евреев. Позволю себе привести лишь один пример, чтобы обрисовать вкус этих учеников. Король Баварский, известный педераст, сказал как-то раз Вагнеру: «Стало быть, Вы тоже не любите женщин? С ними так скучно ... ». Ноль (автор переведенной на шесть языков «Жизни Вагнера») находит это высказывание «молодецким».

Критик
современной души.

Как это напоследок выходит, что у Парсифаля есть сын, прославленный Лоэнгрин? Разве это первый случай immacolata

О чем идет речь?
лжепонимание в области религии.
лжепонимание в области морали.
лжепонимание в области философии.
лжепонимание в области эстетики.

К физиологии искусства

Проблема Сократа

Х—со скорбной задумчивостью

Вот две формулы, исходя из которых я понимаю случай Вагнера. Первая гласит:

принципы и практические приемы Вагнера все как один сводятся к состояниям физиологического бедствия: они его выражают («истеричность» как музыка)

Вторая гласит:

губительное воздействие Вагнерова искусства доказывает его глубокую органическую истощенность, его разложение. Безущербное дает здоровье; от больного становишься больным. Физиологические бедствия, в которые Вагнер ввергает своих слушателей (нерегулярное дыхание, нарушение кровообращения, чрезвычайная возбужденность и внезапная кома), заключают в себе опровержение его искусства

Эти две формулы — только вывод из того общего положения, что составляет для меня фундамент всей эстетики: ценности эстетические зиждутся на биологических ценностях, а чувство эстетического удовольствия есть чувство удовольствия биологического.

Бывает, слышишь не страсть, а удары кнута, которыми Вагнер с оскорбительной жестокостью осыпает своего беднягу Пегаса

удары кнута, коими Вагнер погоняет своего бедного Пегаса (2 акт Тристана

Нищета: как скуп он на прозрения — глубокомысленная нищета: это скучно ...

Нет никаких мыслей, точь-в-точь, как у Виктора Гюго: сплошь позы,

Тристан и Изольда, если прочувствовать их толком, —

чуть ли не распутники.

В самом деле, необходимо всерьез неизменно ставить совесть юных дам перед выбором: aut Wagner aut liberi.

Вагнер так и не научился ходить. Он валится, он спотыкается, он измывается над беднягой Пегасом, подгоняя его кнутом. Одна только ложная страсть, один только ложный контрапункт. Вагнер неспособен ни на какой стиль. —



Все неестественно, шито белыми нитками, лживо, фальшиво, чудовищно, все — какое-то липкое варево.

Случай «Вагнер».
Композиторский облик одной проблемы
Сочинение
Ф. Н.

Под этим названием я выпускаю в свет гениальный памфлет против Вагнера, который вызовет жаркие споры между его друзьями и врагами. Г-н проф. Ницше, этот, без сомнения, глубочайший знаток Байрейтского движения, берет здесь за рога проблему ценности, заключенную в этом движении; он показывает, что проблема бодается. Книга ниспровергает Вагнера не только эстетически, но главным образом с точки зрения физиологической. Ницше считает Вагнера болезнью, угрожающей всем.

Я подарил людям самую глубокую книгу, какая только у них есть, — «Заратустру»; книгу, которая поднимает на такую высоту, что если кто скажет: «Я понял, то есть пережил, шесть фраз оттуда», — можно считать, это человек высшего порядка ... Но как жестоко приходится за это страдать! как приходится за это расплачиваться! Она чуть ли не портит характер ... Уж больно велика теперь пропасть ...

Ложные идеи современности.

«свобода»
«равные права»
«гуманность»
«сострадание»
«гениальность»
демократическое лжепонимание (как следствия среды, духа времени)
пессимистическое лжепонимание (как оскудевшей жизни, как отделения «от нее» «воли»)
декадентское лжепонимание (как невроза)
«народ»
«раса»
«нация»
«демократия»
«терпимость»
«среда»
«утилитаризм»
«цивилизация»
«эмансипация женщин»
«народное образование»
«прогресс»
«социология»

Необходимость ложных ценностей.

Можно опровергнуть суждение, показав, чем оно вызвано: но этим нельзя устранить необходимости в нем самом. Ложные ценности аргументами не искоренить: с таким же успехом можно исправить косоглазие у больного. Надо понять, в чем заключается необходимость их возникновения: они — следствие причин, ничего общего с аргументами не имеющих.

Когда из мира «силою Христа и Моисея» выдворяется естественная причинность, становится необходимой причинность противоестественная: а уж вслед за этим является и все ханжеское охвостье.

Психология заблуждения.

1) Подмена причины следствием
2) Подмена истины следствием того, в истинность чего верят.
3) Подмена сознания причинностью

Мораль как заблуждение.
Религия как заблуждение.
Метафизика как заблуждение.
Современные идеи как заблуждения.

Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей.

I. Психология заблуждения.
1) Подмена причины следствием
2) Подмена истины следствием того, во что верят
3) Подмена сознания причинностью
4) Подмена логики принципом реальности

III. Критерий истины.
1) Воля к власти
2) Симптоматология упадка
3) К физиологии искусства
4) К физиологии политики

IV. Борьба ложных ценностей и истинных.
1) Неизбежность параллельных движений
2) Полезность параллельных движений
3) Слабые
4) Сильные.

16 глав по 37 страниц. — 16 глав по 35 страниц.

Критерий истины.
Воля к власти как воля к жизни — восходящей жизни.
Великие заблуждения как последствия декаданса.
К физиологии искусства.
Симптоматология упадка.

Борьба между ценностями
Полезность параллельных движений.
Их неизбежность.
Слабые.
Сильные.

Нельзя подменять христианство тем одним его корнем, о котором говорит само его имя: корни иные, из коих оно выросло, были много мощнее, важнее, нежели его ядро; те, что пишут священное имя над столь жуткими результатами упадка и уродства, каковы «христианская церковь», «христианская вера» и «христианская жизнь», творят беспримерное злоупотребление. Что отвергал Христос? — Да все то, что нынче зовется христианским.

Сквернее всего то, что все чересчур глубоко врезается в сердце: чуть ли не каждый год приносил мне 3–4 вещи, сами по себе незначительные, от которых я едва не погибал.

Я вовсе не желаю кого-нибудь упрекать. Но просто люди здоровые даже и не чувствуют, что в какой-то ситуации наносят человеку смертельную рану и что от нее он много месяцев хворает.

Современный художник, по своей физиологии ближе всего стоящий к типу истерика, даже и в характере своем несет эту болезненность. Истерик лжив: он лжет, чтобы насладиться ложью, он непревзойден в уловках обмана — пусть даже болезненное тщеславие играет с ним злую шутку. Это тщеславие — словно хроническая лихорадка, от которой помогают притупляющие нервы лекарства, и его не отпугнет никакой самообман и никакой фарс, сулящие мгновенное облегчение. Неспособность к гордости и постоянная нужда в мщении за угнездившееся глубоко в душе презрение к себе — да ведь это чуть ли не определение такого рода тщеславия! Нелепая взвинченность его нервов, превращающая всякое переживание в кризис и привносящая «драматизм» в ничтожнейшие жизненные ситуации, отнимает у него всякую способность к контролю: он уже не личность, — самое большее — место свидания личностей, из коих то одна, то другая выскакивают вперед с бесстыжей самоуверенностью. Как раз по этой причине он велик как лицедей: все подобного сорта жалкие люди, страдающие параличом воли, с которыми так интересно возиться врачам, поражают воображение виртуозностью мимики, способностью к перевоплощению, воспроизведению чуть ли не любого затребованного характера.