Kritik der modernen Werthe.

Die liberalen Institut
der Altruismus der Moral.
die Sociologie.
die Prostitution
die Ehe
der Verbrecher

Das “aufsteigende” Leben und das absteigende Leben: beide formuliren sich ihre obersten Bedürfnisse zu Werthtafeln.

Wie kommt es, daß die obersten Werthe, an die man glaubt, allesammt

In allen Fällen, wo ein Kind ein Verbrechen sein würde: bei chronisch Kranken und Neurasthenikern dritten Grades, wo andererseits dem Geschlechtstrieb überhaupt ein Veto entgegenzusetzen bloß auf fromme Wünsche hinauslaufen würde (—dieser Trieb hat bei derartig Schlechtweggekommenen sogar oft eine widerliche Erregbarkeit) ist die Forderung zu stellen, daß die Zeugung verhindert wird. Die Gesellschaft kennt wenig dergestalt dringliche und grundsätzliche Forderungen. Hier genügt nicht nur die Verachtung, die gesellschaftliche Ehrlosigketis-Erklärung als Mittel, eine niederträchtige Schwächlichkeit des Charakters im Zaum zu halten: man dürfte, ohne Rücksicht auf Stand, Rang und Cultur, mit den härtesten Vermögensstrafen, unter Umständen mit dem Verlust der “Freiheit”, mit Clausur gegen derartige Verbrechen vorgehn. Ein Kind in die Welt setzen, in der man selbst kein Recht zu sein hat, ist schlimmer als ein Leben nehmen. Der Syphilitiker, der ein Kind macht, giebt die Ursache zu einer ganzen Kette verfehlter Leben ab, er schafft einen Einwand gegen das Leben, er ist ein Pessimist der That: wirklich wird durch ihn der Werth des Lebens aufs Unbestimmte hin verringert. —

Die Prostitution schafft man nicht ab; es giebt Gründe selbst zu wünschen, daß man sie nicht abschafft. Folglich—sollte man sie ennobliren:—ich hoffe man versteht dies Folglich? Woran hängt es aber, daß etwas verächtlich wird? Daran, daß es lange verachtet wurde. Man höre damit auf, die Huren zu verachten: dann werden sie keinen Grund mehr haben, sich zu verachten. Zuletzt steht es überall in diesem Punkte bereits besser als bei uns: die Prostitution ist in der ganzen Welt etwas Unschuldiges und Naives. Es giebt Culturen Asiens, wo sie sogar hohe Ehren genießt. Die Infamie liegt durchaus nicht in der Sache, sie ist erst durch die Widernatur des Christenthums hineingelegt jener Religion, welche selbst noch den Geschlechtstrieb beschmutzt hat! ... La fille canaille ist eine christliche Spezialität: Europa aber ist der Boden, der ihrem Wachsen günstig ist, und die Großstädte Europas die Stätten, wo deren Superlativ gedeiht ...— Problem: welche Bedingungen geben der Hauptstadt des neu-deutschen Reichs eine Überlegenheit in der Kunst, die Dirne zu encanailliren? ... Eine erlaubte Frage: aber man schämt sich, deutsch darauf zu antworten ...

Kritik der Philosophie.

1.

Die Eruption der Kunst Wagners: sie bleibt unser letztes großes Ereigniß in der Kunst. Wie vulkanisch geht es überall seitdem zu! Sehr laut vor allem: man hat heute die Ohren nicht mehr wie ehemals, um zu verstehen! ... Man hat sie beinahe, um Nichts mehr zu verstehen! .. Wagner selbst vor Allem bleibt unverstanden. Er ist immer noch eine terra incognita. Man betet ihn einstweilen an. Will man auch ihn verstehen? Der typische Wagnerianer, ein in jedem Betreff viereckiges Wesen, glaubt an Wagner: ersichtlich auch an einen viereckigen Wagner .. aber Wagner war Alles Andere als viereckig: Wagner war “Wagnerisch”. Ich habe mich gefragt, ob überhaupt schon Jemand dagewesen ist, modern, morbid, vielfach und krumm genug, um als vorbereitet für das Problem Wagner zu gelten? Höchstens in Frankreich: Ch. Baudelaire z.B. Vielleicht auch die Gebrüder Goncourt. Die Verfasser der “Faustine” würden sicherlich Einiges an Wagner errathen .. aber es fehlte ihnen die Musik im Leibe.— Hat man begriffen, daß die Musiker allesammt keine Psychologen sind? Das Hier-Nicht-wissen-wollen gehört bei ihnen zum Handwerk, sagen wir, zum Genie ihres Handwerks ... sie würden sich nicht mehr trauen, wenn sie sich verstünden ... Man sagt nicht umsonst den Begriffen und den Worten Valete: man will ins Unbewußte .. Daraus folgt etwas Betrübendes: entweder ist Jemand Musiker: und dann versteht er die Herren Musiker nicht (sich selbst eingerechnet)—wohl aber die Musik. Oder aber er ist Psycholog: und dann versteht er wahrscheinlich die Musik nicht genug und folglich auch nicht die Herren Musiker ... Das ist die Antinomie. Und deshalb giebt es über Beethoven so gut wie über Wagner den Musiker bisher nur Geschwätz. —

2.

Glücklicher Weise ist Wagner nur zu einem Bruchtheil Musiker gewesen: der ganze Wagner war etwas anderes als ein Musiker und sogar eher noch dessen Gegensatz. In ihm haben die Deutschen das außerordentlichste Schauspiel- und Theater-Genie geschenkt bekommen, das es bisher gegeben hat. Man versteht nichts von Wagner, wenn man ihn nicht von dieser Seite aus versteht. Ob Wagner gerade mit diesen Instinkten deutsch war? .. Aber das Gegentheil liegt auf der Hand. Die Deutschen bekommen ihre großen Männer als Ausnahme und Gegensatz selbst zu ihrer Regel: Beethoven, Goethe, Bismarck, Wagner—unsere vier letzten großen Männer—: man kann aus ihnen zusammen auf das Strengste deduziren, was von Grund aus nicht deutsch, undeutsch, antideutsch ist ...

3.

Wagner war so wenig Musiker, daß er alle musikalischen Gesetze und bestimmter geredet, den Stil überhaupt in der Musik geopfert hat, um aus ihr eine Art Rhetorik, ein Mittel des Ausdrucks, der Verstärkung, der Suggestion, des Psychologisch-Pittoresken zu machen. Wagner’s Musik, nicht von der Theater-Optik und -Massivität aus abgeschätzt, sondern als Musik an sich, ist einfach schlechte Musik, Unmusik: ich habe keinen Menschen kennen gelernt, der das nicht wußte. Die Naiven glauben ihm etwas zu Ehren zu sagen, wenn sie dekretiren: Wagner habe den dramatischen Stil der Musik geschaffen. Dieser “dramatische Stil” ist, ohne umschweife geredet, die Stil-losigkeit, Stil-widrigkeit, Stil-Impotenz zum Prinzip gemacht: dramatische Musik, so verstanden, ist nur ein Synonym für die “schlechteste aller möglichen Musiken” ... Man thut Wagner unrecht, wenn man aus ihm einen Musiker machen will.

4.

Die Musik Wagners als solche ist unerträglich: man braucht das Drama, zur Erlösung von dieser Musik. Und dann versteht man mit Einem Mal die Magie, welche noch mit einer gleichsam zerschnittenen und elementarisch gemachten Kunst ausgeübt werden kann! Wagner hat ein beinahe unheimliches Bewußtsein von allem Elementarischen in der Wirkung der Musik: man darf ihn ohne Übertreiben den größten Meister der Hypnotisirung, selbst noch für unser Zeitalter der Hühner und Zauberer, nennen. Er bewegt sich, er sucht, er streicht, er macht Gebärden:—er wird verstanden ... die Weiblein sind bereits kalt ... Wagner rechnet nie als Musiker von irgend einem Musiker-Gewissen aus: er will eine Wirkung, er rechnet aus der Optik des Theaters ... Nichts ist ihm gegensätzlicher als die monologische heimliche Göttlichkeit der Musik Beethovens, das Selbsterklingen der Einsamkeit, die Scham noch im Lautwerden ... Wagner ist unbedenklich, wie Schiller unbedenklich war, wie alle Theatermenschen unbedenklich sind: unter Umständen braucht er den Glauben des Zuhörers, eben eine solche andere Musik zu hören—er macht sie. Es scheint uns, daß er sie macht: wir Unthiere selbst werden betrogen ... Hinterdrein begreifen wir gut genug, daß wir betrogen sind: aber was geht einen Theater-Künstler das “Hinterdrein” an! ... Er hat den Augenblick für sich: Wagner überredet unbedingt. “Es giebt nirgendswo ächten Contrapunkt bei Wagner”—so spricht das Hinterdrein. Aber wozu auch! wir sind im Theater, und es genügt zu glauben, daß es ihn giebt ...

5.

Die Wirkung der Wagnerischen Kunst ist tief, sie ist vor allem schwer: woran liegt das? Zunächst nicht, wie angedeutet, an der Musik: man hielte diese Musik nicht einmal aus, wenn man nicht bereits durch etwas Anderes überwältigt und gleichsam unfrei geworden wäre. Das Andere ist das Wagnerische Pathos, zu dem er sich seine Musik nur hinzuerfunden hat. Es ist die ungeheure Überzeugungskraft dieses Pathos, sein Athemanhalten, sein Nicht-Mehr-loslassenwollen eines extremen Gefühls, es ist die erschreckende Länge dieses Pathos, mit der Wagner über uns siegt und immer siegen wird:—so daß er uns zuletzt noch gar zu seiner Musik überredet ... Ob man mit einem solchen Pathos ein Genie ist? Oder auch nur sein kann? ... Man hat bisweilen unter Genie eines Künstlers seine höchste Freiheit unter dem Gesetz, seine göttliche Leichtigkeit, Leichtfertigkeit im Schwersten verstanden. Dürfte man sagen: “Wagner ist schwer, centnerschwer: folglich—kein Genie?” Aber vielleicht hat man ein Unrecht, die leichten Füße zum Typ des Gottes zu machen.— Eine andere Frage, auf die eine bestimmtere Antwort auf der Hand liegt, ist die: ob Wagner gerade mit einem solchen Pathos deutsch ist? ein Deutscher ist? Nie und nimmermehr! Vielmehr eine Ausnahme aller Ausnahmen ..!

6.

Die Sensibilität Wagners ist nicht deutsch: um so deutscher ist seine Art Geist und Geistigkeit. Ich weiß es sehr gut, warum es deutschen Jünglingen auf eine unvergleichliche Weise wohl bei ihm zu Muthe wurde, inmitten der Wagnerischen Tiefe, Vielheit, Fülle, Willkür, Ungewißheit im Geistigen: damit sind sie bei sich selbst zu Hause! Sie hören mit Entzücken, wie die großen Symbole und Räthsel aus ungeheurer Ferne her mit sanftem Donner laut werden. Sie werden nicht ungehalten, wenn es bisweilen grau, gräßlich und kalt hergeht: sind sie doch sammt und sonders verwandt mit dem schlechten Wetter, dem deutschen Wetter! ... Sie vermissen nicht, was wir Anderen vermissen: Witz, Feuer, Anmuth; die große Logik; die übermüthige Geistigkeit; das halkyonische Glück; den glänzenden Himmel mit seinen Sternbildern und Lichtschaudern ..

7.

Die Sensibilität Wagner’s gehört nicht nach Deutschland: man trifft sie wieder unter den Nächstverwandten Wagner’s, den französischen Romantikern. Die Leidenschaft, so wie sie Wagner versteht, ist jedenfalls das Gegenstück der “Freigeisterei der Leidenschaft”, mit Schiller zu reden, der deutsch-romantischen Sensibilität. Schiller ist ebenso deutsch als Wagner Franzose. Seine Helden, seine Rienzi, Tannhäuser, Lohengrin, Tristan, Parsival—das hat Blut im Leibe, kein Zweifel—, und gewiß kein deutsches Blut! Und wenn sie lieben, diese Helden—werden sie deutsche Mädchen lieben? ... Ich zweifle daran: aber noch mehr bezweifle ich, daß sie gerade Wagnerische Heldinnen lieben würden: was ein armes Volk ist und ein Präparat zu allerlei neurotisch-hypnotisch-erotischen Experimenten Pariser Psychologen! Hat man wohl schon bemerkt, daß keine je ein Kind gebar?— Sie können’s nicht! ...

8.

Man will es heute noch am Wenigsten Wort haben, wie viel Wagner Frankreich verdankt, wie sehr er selbst nach Paris gehört. Der Ehrgeiz großen Stils bei einem Künstler—selbst der ist noch französisch an Wagner ... Und die große Oper! Und der Wettlauf mit Meyerbeer! Und sogar mit Meyerbeerschen Mitteln! Was ist daran deutsch? ... Zuletzt erwägen wir doch das Entscheidende: was charakterisirt die Wagnersche Künstlerschaft? der Histrionismus, das in-Scene-Setzen, die Kunst der étalage, der Wille zur Wirkung um der W willen, das Genie des Vortragens, Vorstellens, Nachmachens, Darstellens, Bedeutens, Scheinens: ist das in irgend einem Genre eine deutsche Art Begabung? ... Wir haben an dieser Stelle wir wissen es zu gut! bisher unsere Schwäche gehabt—und wir wollen uns keinen Stolz aus dieser Schwäche zurechtmachen! ... Aber es ist das Genie Frankreichs! ...

Die Romantik

Der Naturalism

Daß wir uns nicht täuschen! Die Zeit läuft vorwärts,—wir möchten glauben, daß auch Alles, was in ihr ist, vorwärts läuft ... daß die Entwicklung eine Vorwärts-Entwicklung ist ... Das ist der Augenschein, von dem die Besonnensten verführt werden: aber das neunzehnte Jahrhundert ist kein Fortschritt gegen das sechszehnte: und der deutsche Geist von 1888 ist ein Rückschritt gegen den deutschen Geist von 1788 ... Die “Menschheit” avancirt nicht, sie existirt nicht einmal ... Der Gesamtaspekt ist der einer ungeheuren Experimentir-Werkstätte, wo Einiges gelingt, zerstreut durch alle Zeiten, und Unsägliches mißräth, wo alle Ordnung, Logik, Verbindung und Verbindlichkeit fehlt ... Wie dürften wir verkennen, daß die Heraufkunft des Christenthums eine décadence-Bewegung ist? ... Daß die deutsche Reformation eine Recrudescenz der christlichen Barbarei ist? ... Daß die Revolution den Instinkt zur großen Organisation, die Möglichkeit einer Gesellschaft zerstört hat? ... Der Mensch ist kein Fortschritt gegen das Thier: der Cultur-Zärtling ist eine Mißgeburt im Vergleich zum Araber und Corsen; der Chinese ist ein wohlgerathener Typus, nämlich dauerfähiger als der Europäer ...

Jesus: Dostoiewsky

Ich kenne nur Einen Psychologen, der in der Welt gelebt hat, wo das Christenthum möglich ist, wo ein Christus jeden Augenblick entstehen kann .. Das ist Dostoiewsky. Er hat Christus errathen:—und instinktiv ist er vor allem behütet geblieben diesen Typus sich mit der Vulgarität Renans vorzustellen ... Und in Paris glaubt man, daß Renan an zu vielen finesses leidet! ... Aber kann man ärger fehlgreifen, als wenn man aus Christus, der ein Idiot war, ein Genie macht? Wenn man aus Christus, der den Gegensatz eines heroischen Gefühls darstellt, einen Helden herauslügt?

Was ist tragisch.

Ich habe zu wiederholten Malen den Finger auf das große Mißverständniß des Aristoteles gelegt, als er in zwei deprimirenden Affekten, im Schrecken und im Mitleiden, die tragischen Affekte zu erkennen glaubte. Hätte er Recht, so wäre die Tragödie eine lebensgefährliche Kunst: man müßte vor ihr wie vor etwas Gemeinschädlichem und Anrüchigem warnen. Die Kunst, sonst das große Stimulans des Lebens, ein Rausch am Leben, ein Wille zum Leben, würde hier, im Dienste einer Abwärtsbewegung, gleichsam als Dienerin des Pessimismus, gesundheitsschädlich. (Denn daß man durch Erregung dieser Affekte sich von ihnen “purgirt”, wie Aristoteles zu glauben scheint, ist einfach nicht wahr) Etwas, was habituell Schrecken oder Mitleid erregt, desorganisirt, schwächt, entmuthigt:—und gesetzt, Schopenhauer behielte Recht, daß man der Tragödie die Resignation zu entnehmen habe d.h. eine sanfte Verzichtleistung auf Glück, auf Hoffnung, auf Willen zum Leben, so wäre hiermit eine Kunst concipirt, in der die Kunst sich selbst verneint. Tragödie bedeutete dann einen Auflösungs-prozeß, die Instinkte des Lebens sich im Instinkt der Kunst selbst zerstörend. Christenthum, Nihilismus, tragische Kunst, physiologische décadence: das hielte sich an den Händen, das käme zur selben Stunde zum Übergewicht, das triebe sich gegenseitig vorwärts—abwärts! ... Tragödie wäre ein Symptom des Verfalls.

Man kann diese Theorie in der kaltblütigsten Weise widerlegen: nämlich indem man vermöge des Dynamometers die Wirkung einer tragischen Emotion mißt. Und man bekommt als Ergebniß, was psychologisch zuletzt nur die absolute Verlogenheit eines Systematikers verkennen kann—: daß die Tragödie ein tonicum ist. Wenn Schopenhauer hier nicht begreifen wollte, wenn er die Gesammt-Depression als tragischen Zustand ansetzt, wenn er den Griechen (—die zu seinem Verdruß nicht “resignirten” ...) zu verstehen gab, sie hätten sich nicht auf der Höhe der Weltanschauung befunden: so ist das parti pris, Logik des Systems, Falschmünzerei des Systematikers: eine jener schlimmen Falschmünzereien welche Sch Schritt für Schritt seine ganze Psychologie verdorben hat (: er, der das Genie, die Kunst selbst, die Moral, die heidnische Religion, die Schönheit, die Erkenntniß und ungefähr Alles willkürlich-gewaltsam mißverstanden hat

Aristote

Aristoteles wollte die Tragödie als Purgativ von Mitleid und Schrecken betrachtet wissen,—als eine nützliche Entladung von zwei unmäßig aufgestauten krankhaften Affekten ...

Die anderen Affekte wirken tonisch: aber nur zwei depressive Affekte—und diese sind folglich besonders nachtheilige und ungesunde—das Mitleiden und der Schrecken sollten nach Aristoteles durch die Tragödie wie durch ein Purgativ aus dem Menschen hinausgeschafft werden: die Tragödie indem sie diese gefährlichen Zustände im Übermaß erregt, erlöst den Menschen davon—macht ihn besser. Die Tragödie als eine Cur gegen das Mitleid.

Sie sind heute der einzige Musiker, der mir Musik nach meinem Herzen macht: billigerweise kommt Ihnen Alles zu, was ich gegen die heutige Musik auf dem Herzen habe?

Der Geschmack an der Musik Wagners compromittirt. Ich sage das als einer, der sich ausnimmt,—ich habe mich compromittirt.

Zur Kritik Wagners.

Eine Vorrede

Ich habe das Glück und sei’s die Ehre selbst noch mit, nach ganzen Jahrtausenden der Verirrung und Verwirrung, den Weg wiedergefunden zu haben, der zu einem Ja und einem Nein führt.

Ich lehre das Nein Allem, was schwach macht—was erschöpft.

Ich lehre das Ja zu Allem, was stärkt, was Kraft aufspeichert, was den Stolz

Man hat weder das Eine noch das Andre bisher gelehrt: man hat Tugend, Entselbstung, Mitleiden, man hat selbst Verneinung des Lebens gelehrt ... Dies sind alles Werthe der Erschöpften

Ein langes Nachdenken über die Physiologie der Erschöpfung zwang mich zu der Frage, wie weit die Urtheile Erschöpfter in die Welt der Werthe eingedrungen seien.

Mein Ergebniß war so überraschend wie möglich, selbst für mich, der in mancher fremden Welt schon zu Hause war: ich fand alle obersten Werthurtheile, alle, die Herr geworden sind über die Menschheit, mindestens zahm gewordene Menschheit, zurückführbar auf die Urtheile Erschöpfter.

Ich habe erst nöthig zu lehren, daß das Verbrechen, das Coelibat, die Krankheit Folgen der Erschöpfung sind ...

Unter den heiligsten Namen zog ich die zerstörerischen Tendenzen heraus; man hat Gott genannt, was schwächt, Schwäche lehrt, Schwäche inficirt ... ich fand, daß der “gute Mensch” eine Selbstbejahungs-Form der décadence ist.

Jene Tugend, von der noch Schopenhauer gelehrt hat, daß sie die oberste, die einzige und das Fundament aller Tugenden sei: eben jenes Mitleiden erkannte als gefährlicher als irgend ein Laster. Die Auswahl in der Gattung, ihre Reinigung vom Abfall grundsätzlich kreuzen—das hieß bisher Tugend par excellence ...

Die Rasse ist verdorben—nicht durch ihre Laster, sondern ihre Ignoranz: sie ist verdorben, weil sie die Erschöpfung nicht als Erschöpfung verstand: die physiologischen Verwechslungen sind die Ursache alles Übels ihr Instinkt durch die Erschöpften verleitet wurde, ihr Best zu verbergen und das Schwergewicht zu verlieren ... Hinunter stürzen—das Leben verneinen—das sollte auch als Aufgang, als Verklärung, als Vergöttlichung empfunden werden

Die Tugend ist unser großes Mißverständniß.

Problem: wie kamen die Erschöpften dazu, die Gesetze der Werthe zu machen?

Anders gefragt: wie kamen die zur Macht, die die Letzten sind? ... Erkenne die Geschichte! Wie kommt der Instinkt des Thieres Mensch auf den Kopf zu stehn? ...

Ich wünsche, den Begriff “Fortschritt” zu präcisiren und fürchte, daß ich dazu nöthig habe den modernen Ideen ins Gesicht zu schlagen (—mein Trost ist, daß sie keine Gesichter haben, sondern nur Larven ...

Man soll kranke Glieder amputiren: erste Moral der Gesellschaft.

Eine Correktur der Instinkte: ihre Loslösung von der Ignoranz ...

Ich verachte die, welche es von der Gesellschaft verlangen daß sie sich sicher stellt gegen ihre Schädiger. Das ist bei weitem nicht genug. Die Gesellschaft ist ein Leib an dem kein Glied krank sein darf, wenn er nicht überhaupt Gefahr laufen will: ein krankes Glied, das verdirbt, muß amputirt werden: ich werde die amputablen Typen der Gesellschaft bei Namen nennen ...

Man soll das Verhängniß in Ehren halten: das Verhängniß, das zum Schwachen sagt: geh zu Grunde ...

Man hat es Gott genannt, daß man dem Verhängniß widerstrebte,—daß man die Menschheit verdarb und verfaulen machte ... Man soll den Namen Gottes nicht unnützlich führen ...

Wir haben fast alle psychologischen Begriffe, an denen die bisherige Geschichte der Psychologie—was heißt der Philosophie!—hing, annullirt wir leugnen, daß es Willen giebt (gar nicht zu reden vom “freien Willen”)
wir leugnen Bewußtsein, wie als Einheit und Vermögen

wir leugnen, daß gedacht wird (: denn es fehlt uns das was denkt und insgleichen das was gedacht wird

wir leugnen, daß zwischen den Gedanken eine reale Causalität besteht wie sie die Logik glaubt



Meine Schrift wendet sich gegen alle natürlichen Typen der décadence: ich habe die Phänomene des Nihilismus am umfänglichsten durchdacht

d.h. der geborene Vernichter

Vergeben Sie mir! Das ist Alles das alte Spiel von 1830. Wagner hat an die Liebe geglaubt, wie alle Romantiker dieses tollen und zuchtlosen Jahrzehnds. Was blieb davon zurück? Diese unsinnige Vergötterung der Liebe, und, nebenbei, auch der Ausschweifung und selbst des Verbrechens—wie falsch scheint uns das heute! Wie verbraucht vor Allem, wie überflüssig! Wir sind strenger geworden, härter, ungeduldiger gegen solche Vulgär-Psychologie, welche sich gar noch damit “idealistisch” glaubte,—wir sind cynisch selbst gegen diese Verlogenheit und Romantik des “schönen Gefühls” —

Man muß nur zurückgeblieben (oder zurückgegangen) sein, um heute noch an die Probleme Wagner’s zu glauben! Gar nicht zu reden von Wagnerischen Weibern!

Das ist alles krankhaftes Volk, mit all seiner prahlerischen Muskulatur ... Haben Sie bemerkt, daß keine je ein Kind gebiert? ... Sie können’s nicht ... Und wenn es eine Ausnahme giebt, wozu greift Wagner, um die Ausnahme glaublich zu machen? ... Sie wissen es — — an diesem Punkt allein hat Wagner die alte Sage corrigirt ...

Oder halten Sie die Wagnerschen Helden aus? alle diese Unmöglichen, wie er sie auf die Scene gestellt und in Musik gesetzt hat? Mit Muskeln aus Vorzeiten und mit Nerven von Übermorgen? heroisch zugleich und—nervös! Jeder Physiologe sagt dazu: das ist falsch!

Freilich—er hat sich dadurch die alten und die jungen Frauen bei Seite gebracht: das liebt solche Helden,—das liebt vielleicht auch das Unmögliche ...

Das liebt jedenfalls die blonden Heiligen, den Typus Parsifal,—Alles, worin es präexistente Sinnlichkeit giebt ... Wie viel zarte Neugierde inspirirt doch solch ein Fall! Wie viel Entgegenkommen erlaubt er! ... Kurz Beaumarchais machte den Frauen seinen Cherubin zum Geschenk, Wagner—seinen Parsifal .. der Klügere —

Christenthum ...
absolute Bestimmtheit des Nein ...

Daß ich Wagner seinen Parsifal aus einem anderen Grunde nicht verzeihe, wissen Sie. Das ist eine Frage der Redlichkeit—und wenn Sie wollen der Rangordnung. Man gehört hierher, man gehört dort, je nachdem.

Wer mir in seinem Verhältniß zum Christenthum heute zweideutig wird, dem gebe ich nicht erst den letzten Finger meiner zwei Hände. Hier giebt es nur Eine Rechtschaffenheit: ein unbedingtes Nein, ein Nein des Willens und der That ... Wer zeigt mir noch etwas Widerlegteres, etwas von allen höheren Werthgefühlen so endgültig Gerichtetes als das Christenthum? In ihm die Verführung als Verführung erkannt zu haben, in ihm die große Gefahr, den Weg zum Nichts, der sich als Weg zur Gottheit zu geben wußte—diese ewigen Werthe als Verleumder-Werthe erkannt zu haben—was anders macht unseren Stolz, unsere Auszeichnung vor zwei Jahrtausenden aus? ...

Philosoph

Ernst.

* *

Und aller großer Ernst—ist er nicht selbst schon Krankheit? Und eine erste Verhäßlichung?

Der Sinn für das Häßliche erwacht zu gleicher Zeit, wo der Ernst erwacht; man deformirt bereits die Dinge, wenn man sie ernst nimmt ...

Man nehme das Weib ernst: wie häßlich wird alsbald das schönste Weib! ...

* *

Es ist schwer, hier ernst zu bleiben. Inmitten dieser Probleme wird man nicht zum Leichenbitter ... Die Tugend in Sonderheit hat Gebärden am Leibe, daß man dyspeptisch sein muß, um trotzdem seine Würde aufrecht zu erhalten.

* *

Lachen—das ist ungefähr, wenn nicht die klügste, so doch die weiseste Antwort auf solche Fragen ...

Christenthum

Man hat bisher das Christenthum immer auf eine falsche und nicht bloß schüchterne Weise angegriffen. So lange man nicht die Moral des Christenthums als Capital-Verbrechen am Leben empfindet, haben dessen Vertheidiger gutes Spiel. Die Frage der bloßen “Wahrheit” des Christenthums, sei es in Hinsicht auf die Existenz seines Gottes, oder die Geschichtlichkeit seiner Entstehungs-Legende, gar nicht zu reden von der christlichen Astronomie und Naturwissenschaft—ist eine ganz nebensächliche Angelegenheit, solange die Werthfrage der christlichen Moral nicht berührt ist. Taugt die Moral des Christenthums etwas oder ist sie eine Schändung und Schmach trotz aller Heiligkeit der Verführungskünste? Es giebt Schlupfwinkel jeder Art für das Problem von der Wahrheit; und die Gläubigsten können zuletzt sich der Logik der Ungläubigsten bedienen, um sich ein Recht zu schaffen, gewisse Dinge als unwiderlegbar zu affirmiren—nämlich als jenseits der Mittel aller Widerlegung (—dieser Kunstgriff heißt sich heute “Kantischer Kriticismus” —

Zum Plan.

Keuschheit.

VII

Im Falle der indischen Priester ist nicht nur die allen Priestern eignende Rancune gegen die Sinnlichkeit in Betracht zu ziehen (—darin nämlich stimmen sie überein: sie nehmen so die Sinnlichkeit als persönlichen Feind.) Das Wesentliche ist, daß nur eine extreme Rigorosität in dieser Hinsicht das Fundament aller Ordnung, die sie geschaffen haben, aufrecht erhält, den Begriff der Kaste, die Distanz der Kasten, die Reinheit der Kasten ...

Sie verlangen die Ehe, mit aller Strenge, sie sind, ähnlich wie die Chinesen, am entgegengesetzten Ende der europäischen Schlaffheit:—sie halten es für eine religiöse Pflicht, einen Sohn zu haben, sie machen das persönliche Heil im Jenseits davon abhängig, daß man einen Sohn hat. Man kann nicht genug Werth auf eine solche Gesinnung legen, eine um hundert Grad würdigere und ernsthaftere Gesinnung, als sie z.B. das Christenthum hat. In letzterem kommt die Ehe als coitus in Betracht und nicht weiter—als eine Concession an die menschliche Schwachheit und als pis aller der Hurerei.

Mit dieser schlechtesten aller möglichen schlechten Musik, mit dieser von Takt zu Takt vorwärts abenteuernden Unruhe und Unform, welche Leidenschaft bedeuten will und in Wahrheit die niedrigste Stufe der aesthetischen Verrohung ist, habe ich kein Erbarmen: hier muß man ein Ende machen.

Renaissance und Reformation

Was beweist die Renaissance? Daß das Reich des “Individuums” nur kurz sein kann. Die Verschwendung ist zu groß; es fehlt die Möglichkeit selbst, zu sammeln, zu capitalisiren, und die Erschöpfung folgt auf dem Fuße. Es sind Zeiten, wo Alles verthan wird, wo die Kraft selbst verthan wird, mit der man sammelt, capitalisirt, Reichthum auf Reichthum häuft ... Selbst die Gegner solcher Bewegungen sind zu einer unsinnigen Kraft-Vergeudung gezwungen; auch sie werden alsbald erschöpft, ausgebraucht, öde.

Wir haben in der Reformation ein wüstes und pöbelhaftes Gegenstück zur Renaissance Italiens, verwandten Antrieben entsprungen, nur daß diese im zurückgebliebenen, gemeingebliebenen Norden sich religiös verkleiden mußten,—dort hatte sich der Begriff des höheren Lebens von dem des religiösen Lebens noch nicht abgelöst.

Auch mit der Reformation will das Individuum zur Freiheit; “jeder sein eigner Priester” ist auch nur eine Formel der Libertinage. In Wahrheit genügte Ein Wort—“evangelische Freiheit”—und alle Instinkte, die Grund hatten, im Verborgenen zu bleiben, brachen wie wilde Hunde heraus, die brutalsten Bedürfnisse bekamen mit Einem Male den Muth zu sich, Alles schien gerechtfertigt ... Man hütete sich zu begreifen, welche Freiheit man im Grunde gemeint hatte, man schloß die Augen vor sich ... Aber daß man die Augen zumachte und die Lippen mit schwärmerischen Reden netzte, hinderte nicht, daß die Hände zugriffen wo etwas zu greifen war, daß der Bauch der Gott des “freien Evangeliums” wurde, daß alle Rache- und Neidgelüste sich in unersättlicher Wuth befriedigten ... Dies dauerte eine Weile: dann kam die Erschöpfung, ganz so wie sie im Süden Europas gekommen war; und auch hier wieder eine gemeine Art der Erschöpfung, ein allgemeines ruere in servitium ... Es kam das unanständige Jahrhundert Deutschlands ...

Eine Vergleichung des indischen Gesetzbuches mit dem christlichen ist nicht zu umgehen; es giebt kein besseres Mittel, um sich das Unreife und Dilettantische in der ganzen christlichen Tentative zu Gemüthe zu führen.

15 [25]

IX

Wenn durch Übung in einer ganzen Reihe von Geschlechtern die Moral gleichsam einmagazinirt worden ist—also die Feinheit, die Vorsicht, die Tapferkeit, die Billigkeit—so strahlt die Gesammtkraft dieser aufgehäuften Tugend selbst noch in die Sphäre aus, wo die Rechtschaffenheit am seltensten, in die geistige Sphäre.

In allem Bewußtwerden drückt sich ein Unbehagen des Organismus aus: es soll etwas Neues versucht werden, es ist nichts genügend zurecht dafür, es giebt Mühsal, Spannung, Überreiz—das alles ist eben Bewußtwerden ... Das Genie sitzt im Instinkt; die Güte ebenfalls. Man handelt nur vollkommen, sofern man instinktiv handelt. Auch moralisch betrachtet, ist alles Denken, das bewußt verläuft, eine bloße Tentative, zumeist das Widerspiel der Moral. Die wissenschaftliche Rechtschaffenheit ist immer ausgehängt, wenn der Denker anfängt zu räsonniren: man mache die Probe, man lege die Weisesten auf die Goldwage, indem man sie Moral reden macht ...

Das läßt sich beweisen, daß alles Denken, das bewußt verläuft, auch einen viel niedrigeren Grad von Moralität darstellen wird, als das Denken desselben, so fern es von seinen Instinkten geführt wird.

Nichts ist seltener unter den Philosophen als intellektuelle Rechtschaffenheit: vielleicht sagen sie das Gegentheil, vielleicht glauben sie es selbst. Aber ihr ganzes Handwerk bringt es mit sich, daß sie nur gewisse Wahrheiten zulassen; sie wissen, was sie beweisen müssen, sie erkennen sich beinahe daran als Philosophen, daß sie über diese “Wahrheiten” einig sind. Da sind z.B. die moralischen Wahrheiten. Aber der Glaube an Moral ist noch kein Beweis von Moralität: es giebt Fälle—und der Fall der Philosophen gehört hierher, wo ein solcher Glaube einfach eine Unmoralität ist.

IX

Wenn durch Übung in einer ganzen Reihe von Geschlechtern die Moral gleichsam einmagazinirt worden ist—also die Feinheit, die Vorsicht, die Tapferkeit, die Billigkeit—so strahlt die Gesammtkraft dieser aufgehäuften Tugend selbst noch in die Sphäre aus, wo die Rechtschaffenheit am seltensten, in die geistige Sphäre.

In allem Bewußtwerden drückt sich ein Unbehagen des Organismus aus: es soll etwas Neues versucht werden, es ist nichts genügend zurecht dafür, es giebt Mühsal, Spannung, Überreiz—das alles ist eben Bewußtwerden ... Das Genie sitzt im Instinkt; die Güte ebenfalls. Man handelt nur vollkommen, sofern man instinktiv handelt. Auch moralisch betrachtet, ist alles Denken, das bewußt verläuft, eine bloße Tentative, zumeist das Widerspiel der Moral. Die wissenschaftliche Rechtschaffenheit ist immer ausgehängt, wenn der Denker anfängt zu räsonniren: man mache die Probe, man lege die Weisesten auf die Goldwage, indem man sie Moral reden macht ...

Das läßt sich beweisen, daß alles Denken, das bewußt verläuft, auch einen viel niedrigeren Grad von Moralität darstellen wird, als das Denken desselben, so fern es von seinen Instinkten geführt wird.

Nichts ist seltener unter den Philosophen als intellektuelle Rechtschaffenheit: vielleicht sagen sie das Gegentheil, vielleicht glauben sie es selbst. Aber ihr ganzes Handwerk bringt es mit sich, daß sie nur gewisse Wahrheiten zulassen; sie wissen, was sie beweisen müssen, sie erkennen sich beinahe daran als Philosophen, daß sie über diese “Wahrheiten” einig sind. Da sind z.B. die moralischen Wahrheiten. Aber der Glaube an Moral ist noch kein Beweis von Moralität: es giebt Fälle—und der Fall der Philosophen gehört hierher, wo ein solcher Glaube einfach eine Unmoralität ist.

Heute, wo in dem Weinberg des deutschen Geistes die Rhinoxera haust

an deren Busen die gelehrte Jugend heute die Milch der Wissenschaft trinkt, Professoren und andere höhere Ammen

Man hat zu allen Zeiten die “schönen Gefühle” für Argumente genommen, den “gehobenen Busen” für den Blasebalg der Gottheit, die Überzeugung als “Kriterium der Wahrheit”, das Bedürfniß des Gegners als Fragezeichen zur Weisheit: diese Falschheit, Falschmünzerei geht durch die ganze Geschichte der Philosophie. Die achtbaren, aber nur spärlichen Skeptiker abgerechnet, zeigt sich nirgends ein Instinkt von intellektueller Rechtschaffenheit. Zuletzt hat noch Kant in aller Unschuld diese Denker-Corruption mit dem Begriff “praktische Vernunft” zu verwissenschaftlichen gesucht: er erfand eigens eine Vernunft dafür, in welchen Fällen man sich nicht um die Vernunft zu kümmern: nämlich wenn das Bedürfniß des Herzens, wenn die Moral, wenn die Pflicht redet

Décadence X

Zwei Typen der Moral sind nicht zu verwechseln: eine Moral, mit der sich der gesund gebliebene Instinkt gegen die beginnende décadence wehrt—und eine andere Moral, mit der eben diese décadence sich formulirt, rechtfertigt und selber abwärts führt ... Die erstere pflegt stoisch, hart, tyrannisch zu sein—der Stoicismus selbst war eine solche Hemmschuh-Moral—die andere ist schwärmerisch, sentimental, voller Geheimnisse, sie hat die Weiber und die “schönen Gefühle” für sich.

Décadence

“Die Erlösung von aller Schuld.”

Man spricht von der “tiefen Ungerechtigkeit” des socialen Pakts: wie als ob die Thatsache, daß dieser unter günstigen, jener unter ungünstigen Verhältnissen geboren wird, von vornherein eine Ungerechtigkeit sei; oder gar schon, daß dieser mit diesen Eigenschaften, jener mit jenen geboren wird. Von Seiten der Aufrichtigsten unter diesen Gegnern der Gesellschaft wird dekretirt: “wir selber sind mit allen unseren schlechten, krankhaften, verbrecherischen Eigenschaften, die wir eingestehen, nur die unvermeidlichen Folgen einer seculären Unterdrückung der Schwachen durch die Starken”; sie schieben ihren Charakter den herrschenden Ständen in’s Gewissen. Und man droht, man zürnt, man verflucht; man wird tugendhaft vor Entrüstung—, man will nicht umsonst ein schlechter Mensch, eine canaille geworden sein ... Diese Attitüde, eine Erfindung unsrer letzten Jahrzehnte, heißt sich, soviel ich höre, auch Pessimismus, und zwar Entrüstungs-Pessimismus. Hier wird der Anspruch gemacht, die Geschichte zu richten, sie ihrer Fatalität zu entkleiden, eine Verantwortlichkeit hinter ihr, Schuldige in ihr zu finden. Denn darum handelt es sich: man braucht Schuldige. Die Schlechtweggekommenen, die décadents jeder Art sind in Revolte über sich und brauchen Opfer, um nicht an sich selbst ihren Vernichtungs-Durst zu löschen (—was an sich vielleicht die Vernunft für sich hätte). Dazu haben sie einen Schein von Recht nöthig, das heißt eine Theorie, auf welche hin sie die Thatsache ihrer Existenz, ihres So-und-so-seins auf irgend einen Sündenbock abwälzen können. Dieser Sündenbock kann Gott sein—es fehlt in Rußland nicht an solchen Atheisten aus ressentiment—oder die gesellschaftliche Ordnung, oder die Erziehung und der Unterricht, oder die Juden, oder die Vornehmen oder überhaupt Gutweggekommene irgend welcher Art. “Es ist ein Verbrechen, unter günstigen Bedingungen geboren zu werden: denn damit hat man die Anderen enterbt, bei Seite gedrückt, zum Laster, selbst zur Arbeit verdammt” ... “Was kann ich dafür, miserabel zu sein! Aber irgendwer muß etwas dafür können, sonst wäre es nicht auszuhalten!” ... Kurz, der Entrüstungs-Pessimismus erfindet Verantwortlichkeiten, um sich ein angenehmes Gefühl zu schaffen—die Rache ... “Süßer als Honig” nennt sie schon der alte Homer. —

2.

Daß eine solche Theorie nicht mehr Verständniß, will sagen Verachtung findet, das macht das Stück Christenthum, das uns Allen noch im Blute steckt: so daß wir tolerant gegen Dinge sind, bloß weil sie von fern etwas christlich riechen ... Die Socialisten appelliren an die christlichen Instinkte, das ist noch ihre feinste Klugheit ... Vom Christenthum her sind wir an den abergläubischen Begriff der “Seele” gewöhnt, an die “unsterbliche Seele”, an die Seelen-Monade, die eigentlich ganz wo anders zu Hause ist und nur zufällig in diese oder jene Umstände, ins “Irdische” gleichsam hineingefallen ist, “Fleisch” geworden ist: doch ohne daß ihr Wesen dadurch berührt, geschweige denn bedingt wäre. Die gesellschaftlichen, verwandtschaftlichen, historischen Verhältnisse sind für die Seele nur Gelegenheiten, Verlegenheiten vielleicht; jedenfalls ist sie nicht deren Werk. Mit dieser Vorstellung ist das Individuum transscendent gemacht; es darf auf sie hin sich eine unsinnige Wichtigkeit beilegen. In der That hat erst das Christenthum das Individuum herausgefordert, sich zum Richter über Alles und Jedes aufzuwerfen, der Größenwahn ist ihm beinahe zur Pflicht gemacht: es hat ja ewige Rechte gegen alles Zeitliche und Bedingte geltend zu machen! Was Staat! Was Gesellschaft! Was historische Gesetze! Was Physiologie! Hier redet ein Jenseits des Werdens, ein Unwandelbares in aller Historie, hier redet etwas unsterbliches, etwas Göttliches, eine Seele! Ein anderer christlicher nicht weniger verrückter Begriff hat sich noch weit tiefer ins Fleisch der Modernität vererbt: der Begriff von der Gleichheit der Seelen vor Gott. In ihm ist das Prototyp aller Theorien der gleichen Rechte gegeben: man hat die Menschheit den Satz von der Gleichheit erst religiös stammeln gelehrt, man hat ihr später eine Moral daraus gemacht: und was Wunder, daß der Mensch damit endet, ihn ernst zu nehmen, ihn praktisch zu nehmen! will sagen politisch, demokratisch, socialistisch, entrüstungs-pessimistisch ...

Überall, wo Verantwortlichkeiten gesucht worden sind, ist es der Instinkt der Rache gewesen, der da suchte. Dieser Instinkt der Rache wurde in Jahrtausenden dermaßen über die Menschheit Herr, daß die ganze Metaphysik, Psychologie, Geschichtsvorstellung, vor Allem aber die Moral mit ihm abgezeichnet worden ist. So weit auch nur der Mensch gedacht hat, so weit hat er den Bacillus der Rache in die Dinge geschleppt. Er hat Gott selbst damit krank gemacht, er hat das Dasein überhaupt um seine Unschuld gebracht: nämlich dadurch, daß er jedes So-und-So-sein auf Willen, auf Absichten, auf Akte der Verantwortlichkeit zurückführte. Die ganze Lehre vom Willen, diese verhängnißvollste Fälschung in der bisherigen Psychologie, wurde wesentlich erfunden zum Zweck der Rache. Es war die gesellschaftliche Nützlichkeit der Strafe, die diesem Begriff seine Würde, seine Macht, seine Wahrheit verbürgte. Die Urheber der älteren Psychologie—der Willens-Psychologie—hat man in den Ständen zu suchen, welche das Strafrecht in den Händen hatten, voran in dem der Priester an der Spitze der ältesten Gemeinwesen: sie wollten sich ein Recht schaffen, Rache zu nehmen—oder sie wollten Gott ein Recht zur Rache schaffen. Zu diesem Zwecke wurde der Mensch “frei” gedacht; zu diesem Zwecke mußte jede Handlung als gewollt, mußte der Ursprung jeder Handlung als im Bewußtsein liegend gedacht werden. Allein in diesen Sätzen ist die alte Psychologie conservirt.— Heute, wo Europa in die umgekehrte Bewegung eingetreten scheint, wo wir Halkyonier zumal mit aller Kraft den Schuldbegriff und Strafbegriff aus der Welt wieder zurückzuziehen, herauszunehmen, auszulöschen suchen, wo unser größter Ernst darauf aus ist, die Psychologie, die Moral, die Geschichte, die Natur, die gesellschaftlichen Institutionen und Sanktionen, Gott selbst von diesem Schmutz zu reinigen—in wem müssen wir unsre natürlichsten Antagonisten sehen? Eben in jenen Aposteln der Rache und des Ressentiments, in jenen Entrüstungs-Pessimisten par excellence, welche eine Mission daraus machen, ihren Schmutz unter dem Namen “Entrüstung” zu heiligen ... Wir Anderen, die wir dem Werden seine Unschuld zurückzugewinnen wünschen, möchten die Missionare eines reinlicheren Gedankens sein; daß Niemand dem Menschen seine Eigenschaften gegeben hat, weder Gott, noch die Gesellschaft, noch seine Eltern und Vorfahren, noch er selbst,—daß Niemand schuld an ihm ist ... Es fehlt ein Wesen, das dafür verantwortlich gemacht werden könnte, daß Jemand überhaupt da ist, daß Jemand so und so ist, daß Jemand unter diesen Umständen, in dieser Umgebung geboren ist.— Es ist ein großes Labsal, daß solch ein Wesen fehlt ... Wir sind nicht das Resultat einer ewigen Absicht, eines Willens, eines Wunsches: mit uns wird nicht der Versuch gemacht, ein “Ideal von Vollkommenheit” oder ein “Ideal von Glück” oder ein “Ideal von Tugend” zu erreichen,—wir sind ebensowenig der Fehlgriff Gottes, vor dem ihm selber angst werden müßte (—mit welchem Gedanken bekanntlich das alte Testament beginnt). Es fehlt jeder Ort, jeder Zweck, jeder Sinn, wohin wir unser Sein, unser So-und-so-sein abwälzen könnten. Vor allem: Niemand könnte es: man kann das Ganze nicht richten, messen, vergleichen oder gar verneinen. Warum nicht?— Aus fünf Gründen, allesammt selbst, bescheidenen Intelligenzen zugänglich: zum Beispiel, weil es nichts giebt außer dem Ganzen.— Und nochmals gesagt, das ist ein großes Labsal, darin liegt die Unschuld alles Daseins.

XI

Grundeinsicht über das Wesen der décadence:

was man bisher als deren Ursachen angesehen hat, sind deren Folgen.

Damit verändert sich die ganze Perspektive der moralischen Probleme.

Laster:

Luxus:

Verbrechen:

selbst Krankheit:

: der ganze Moral-Kampf gegen Laster, Luxus usw. erscheint als Naivetät, als überflüssig ...:

: es giebt keine “Besserung”—gegen die Reue

Die décadence selbst ist nichts, was zu bekämpfen wäre: sie ist absolut nothwendig und jeder Zeit und jedem Volk eigen. Was mit aller Kraft zu bekämpfen, das ist die Einschleppung des Contagiums in die gesunden Theile des Organismus.

Thut man das? Man thut das Gegentheil.

Genau darum bemüht man sich seitens der Humanität

Wie verhalten sich zu dieser biologischen Grundfrage die bisherigen obersten Werthe?

die Kur: z.B. der Militarism, von Napoleon an, der in der Civilisation seine natürliche Feindin sah ...

Die Frage der décadence: zu begreifen, welche Phänomene zueinander gehören und hier ihren gemeinsamen Heerd haben

man hat den unwürdigen Versuch gemacht, in Wagner und Schopenhauer Typen der geistig-Gestörten zu sehen: eine ungleich wesentlichere Einsicht wäre gewonnen, den Typus der décadence, den beide darstellen, wissenschaftlich zu präcisiren.

Das gegenwärtige Deutschland, das mit Anspannung aller Kräfte arbeitet und eine Überladung und frühzeitiges Alter zu seinen normalen Folgen zählt, wird sich schon in 2 Generationen abzahlen mit einer tiefen Degenerescenz-Erscheinung ... Einstweilen constatiren wir nur die zunehmende Entgeistigung und Verpöbelung des Geschmacks—ein immer vulgäreres Erholungs-Bedürfniß: die späteren Zeiten werden die krankhaften Bedürfnisse im Vordergrunde finden, die Steigerung der Reizmittel, die alkoholischen und Musik-Opiate.

Féré p. 89.

XII

die Unfähigkeit zur fortgesetzten Arbeit

Folge excessiver Arbeit unter ungenügender Ernährung, namentlich einer immer tieferen und dauerhafte Erschöpfung, welche in der nächsten Generation morbide Erscheinungen zu Tage bringt

wir kennen auch eine hereditäre Überarbeitung: Hauptursache für die Degener einer Rasse,—damit wird sie immer unfähiger für produktive Anstrengungen

Die Faulheit, als Unfähigkeit zu anhaltender Anstrengung, der Degeneration zu eigen. Solche Individuen, die nicht nur Nahrung, sondern spezielle Reizmittel brauchen, um ihre niedergehende Lebenskraft zu steigern, wollen sich erhalten lassen durch die Arbeit Anderer. Sie bedienen sich dazu der List oder der Gewaltthat. (d.h. der einmaligen Anstrengung)

Dreiviertel der Degenerirten sind aus Dürftigkeit, die Hälfte sind ohne Arbeit. Aber die Dürftigkeit ist bereits eine Folge der Arbeits-Unfähigkeit, des typischen Müßiggangs des Degenerirten ...

— die einmalige Anstrengung: Symptom.

Faulheit, Armut, Verbrechen, Parasitismus,



Der Unterricht vermehrt die Bedürfnisse und die Begehrlichkeit, ohne die Mittel zu vermehren, sie zu befriedigen.

Mit dem obligator Unterricht erschöpft man die Reserven einer Rasse.

die Criminalität ist dort am größten, wo die Erschöpfung am größten d.h. wo am unsinnigsten gearbeitet, in der Sphäre des Handels und der Industrie

Überarbeitung, Erschöpfung, Stimulirungs-Bedürfniß (Laster), Steigerung der Irritabilität und der Schwäche (so daß sie explosiv werden)



Die Mißstalteten, die Degenerirten, und Impotenten jeder Art haben eine Art Instinkt für einander: aus ihm wachsen die antisocialen Wesen

(weil ihre Eltern unfähig waren, sich an Gesellschaften anzupassen)

sie suchen, die Irren z.B.

in neuropathischen Familien giebt es eine degenerative Selection (Goethe “Wahlverwandtschaften”)

das Geschlecht aus dem Laster und dem Verbrechen geboren ist antisocial—auch das Dienstboten-Thier (eine leichte Arbeit und relat Wohlbefinden) bereitet antisociale Elemente vor (Huren, Diebe, Verbrecher jeder Art)

Der Trunk und die Ausschweifung steigern die Degenerescenz

Vermehrung der Krankheiten durch Verlangsamung der Ernährung

Neurose, Psychose und Recrudescenz der Criminalität

Das Unvermögen zum Kampf: das ist Degenerescenz

“man muß den Kampf abschaffen
die Kämpfenden zuerst!”

Der Mord und der Selbstmord gehören zusammen und folgen sich im Verhältniß der Lebensalter und der Jahreszeiten

der Pessimismus und der Selbstmord gehören zusammen

Bedürfniß nach Aufregungen und Reizen:

Luxus—einer der ersten Schritte der décadence. Die Reizung macht die Schwäche ...

Die Degenerirten fühlen eine Anziehungskraft von einem Regime, das ihnen schädlich ist, das den Gang der Degenerescenz beschleunigt (die Anämischen, die Hysterischen, die Diabetiker, die Dystrophyker)

Und, inmitten dieser décadence, die Kriege um das “Vaterland”, um diese lächerliche Nachgeburt des Patriotismus, welche, aus wirthschaftlichen Gründen, schon in hundert Jahren, eine Komödie sein wird ...

diese Austilgung der bestgerathenen Männer durch den Krieg —

XIII

Dem Wohlgerathenen, der meinem Herzen wohlthut, aus einem Holz geschnitzt, welches hart, zart und wohlriechend ist,—an dem selbst die Nase noch ihre Freude hat—sei dies Buch geweiht.

ihm schmeckt, was ihm zuträglich ist

sein Gefallen an etwas hört auf, wo das Maaß des Zuträglichen überschritten wird

er erräth die Heilmittel gegen partielle Schädigungen, er hat Krankheiten als große Stimulantia seines Lebens

er versteht seine schlimmen Zufälle auszunützen

er wird stärker, durch die Unglücksfälle, die ihn zu vernichten drohen

er sammelt instinktiv aus allem, was er sieht, hört, erlebt, zu Gunsten seiner Hauptsache—er folgt einem auswählenden Princip,—er läßt viel durchfallen

er reagirt mit der Langsamkeit, welche eine lange Vorsicht und ein gewollter Stolz angezüchtet haben,—er prüft den Reiz, woher er kommt, wohin er will, er unterwirft sich nicht

er ist immer in seiner Gesellschaft, ob er mit Büchern, Menschen oder Landschaften verkehrt: er ehrt, indem er wählt, indem er zuläßt, indem er vertraut ...

Daß die Civilisation den physiologischen Niedergang einer Rasse nach sich zieht.

Der Bauer von den großen Städten aufgefressen: eine unnatürliche Überreizung des Kopfes und der Sinne. Die Ansprüche an ihr Nervensystem sind zu groß; Skropheln, Schwindsucht, Nervenkrankheiten, jedes neue Reizmittel steigert nur das rasche Verschwinden der Schwachen: die Epidemien raffen die Schwachen fort ...

Die Unproduktiven

die Faulheit ist eigen den Nervenschwachen, den Hysterischen, den Melancholikern, den Epileptikern, den Verbrechern

Nicht die Natur ist unmoralisch, wenn sie ohne Mitleid für die Degenerirten ist: das Wachsthum der physiologischen und moralischen Übel im menschlichen Geschlecht ist umgekehrt die Folge einer krankhaften und unnatürlichen Moral

die Sensibilität der Mehrzahl Menschen ist krankhaft und unnatürlich

woran hängt es, daß die Menschheit corrupt ist in moralischer und physiologischer Beziehung?

Der Leib geht zu Grunde, wenn ein Organ alterirt ist ...

man kann nicht das Recht des Altruismus auf die Physiologie zurückführen

ebensowenig das Recht auf Hülfe, auf Gleichheit der Loose: das sind alles Prämien für die Degenerirten und Schlechtweggekommenen.

Es giebt keine Solidarität in einer Gesellschaft, wo es unfruchtbare, unproduktive und zerstörerische Elemente giebt, die übrigens noch entartetere Nachkommen haben werden als sie selbst.

Kritik der heiligen Lüge.

Daß zu frommen Zwecken die Lüge erlaubt ist, das gehört zur Theorie aller Priesterschaften,—wie weit es zu ihrer Praxis gehört, soll der Gegenstand dieser Untersuchung sein.

Aber auch die Philosophen, sobald sie mit priesterlichen Hinterabsichten die Leitung der Menschen in die Hände zu nehmen beabsichtigen, haben sofort auch sich ein Recht zur Lügezurecht gemacht: Plato voran. Am großartigsten ist die doppelte durch die typisch-arischen Philosophen des Vedanta entwickelte: zwei Systeme, in allen Hauptpunkten widersprüchlich, aber aus Erziehungszwecken sich ablösend, ausfüllend, ergänzend. Die Lüge des Einen soll einen Zustand schaffen, in dem des anderen Wahrheit überhaupt hörbar wird ...

Wie weit geht die fromme Lüge der Priester und der Philosophen?— Man muß hier fragen, welche Voraussetzungen zur Erziehung sie haben, welche Dogmen sie erfinden müssen, um diesen Voraussetzungen genug zu thun?

Erstens: sie müssen die Macht, die Autorität, die unbedingte Glaubwürdigkeit auf ihrer Seite haben
Zweitens: sie müssen den ganzen Naturverlauf in Händen haben, so daß alles, was den Einzelnen trifft, als bedingt durch ihr Gesetz erscheint

Drittens: sie müssen auch einen weiter reichenden Machtbereich haben, dessen Controle sich den Blicken ihrer Unterworfenen entzieht: das Strafmaaß für das Jenseits, das “Nach-dem-Tode”,—wie billig auch die Mittel, zur Seligkeit den Weg zu wissen

Sie haben den Begriff des natürlichen Verlaufs zu entfernen: da sie aber kluge und nachdenkliche Leute sind, so können sie eine Menge Wirkungen versprechen, natürlich als bedingt durch Gebete oder durch strikte Befolgung ihres Gesetzes ...

sie können insgleichen eine Menge Dinge verordnen, die absolut vernünftig sind,—nur daß sie nicht die Erfahrung, die Empirie als Quelle dieser Weisheit nennen dürfen, sondern eine Offenbarung, oder die Folge “härtester Bußübungen”

die heilige Lüge bezieht sich also principiell: auf den Zweck der Handlung (—der Naturzweck, die Vernunft wird unsichtbar gemacht, ein Moral-Zweck, eine Gesetzeserfüllung, eine Gottesdienstlichkeit erscheint als Zweck

: auf die Folge der Handlung (—die natürliche Folge wird als übernatürliche ausgelegt, und, um sicher zu wirken, es werden uncontrolirbare andre übernatürliche Folgen in Aussicht gestellt.

auf diese Weise wird ein Begriff von Gut und Böse geschaffen, der ganz und gar losgelöst von dem Naturbegriff “nützlich” “schädlich” lebenfördernd, “lebenvermindernd” erscheint—er kann, insofern ein andres Leben erdacht ist, sogar direkt feindselig dem Naturbegriff von Gut und Böse werden

auf diese Weise wird endlich das berühmte “Gewissen” geschaffen: eine innere Stimme, welche bei jeder Handlung nicht den Werth der Handlung an ihren Folgen mißt, sondern in Hinsicht auf die Absicht und Conformität dieser Absicht mit dem “Gesetz”

Die heilige Lüge hat also

einen strafenden und belohnenden Gott erfunden, der exakt das Gesetzbuch der Priester anerkennt und exakt sie als seine Mundstücke und Bevollmächtigten in die Welt schickt

ein Jenseits des Lebens, in dem die große Straf-Maschine erst wirksam gedacht wird,—zu diesem Zwecke die “Unsterblichkeit der Seele”

das Gewissen im Menschen, als das Bewußtsein davon, daß Gut und Böse feststeht,—daß Gott selbst hier redet, wenn es die Conformität mit der priesterlichen Vorschrift anräth

die Moral als Leugnung alles natürlichen Verlaufs, als Reduktion alles Geschehens auf ein moralisch-bedingtes Geschehen, die Moralwirkung (d.h. die Straf- und Lohn-Idee) als die Welt durchgringend, als einzige Gewalt, als creator von allem Wechsel

die Wahrheit als gegeben, als geoffenbart, als zusammenfallend mit der Lehre der Priester: als Bedingung alles Heils und Glücks in diesem und jenem Leben

In summa: womit ist die moralische Besserung bezahlt?

Aushängung der Vernunft, Reduktion aller Motive auf Furcht und Hoffnung (Strafe und Lohn)

Abhängigkeit von einer priesterlichen Vormundschaft, von einer Formalien-Genauigkeit, welche den Anspruch macht, einen göttlichen Willen auszudrücken

die Einpflanzung eines “Gewissens”, welches ein falsches Wissen an Stelle der Prüfung und des Versuchs setzt

: wie als ob es bereits feststünde, was zu thun und was zu lassen wäre—eine Art Castration des suchenden und vorwärts strebenden Geistes

: in summa, die ärgste Verstümmelung des Menschen, die man sich vorstellen, angeblich als “der gute Mensch”

In praxi ist die ganze Vernunft, die ganze Erbschaft von Klugheit, Feinheit, Vorsicht, welche die Voraussetzung des priesterlichen Kanons ist, willkürlich hinterdrein auf eine bloße Mechanik reduzirt

die Conformität mit dem Gesetz gilt bereits als Ziel, als oberstes Ziel,—das Leben hat keine Probleme mehr —

die ganze Welt-Conception ist beschmutzt mit der Strafidee ...

das Leben selbst ist, mit Hinsicht darauf, das priesterliche Leben als das non plus ultra der Vollkommenheit darzustellen, in eine Verleumdung und Beschmutzung des Lebens umgedacht ...

der Begriff “Gott” stellt eine Abkehr vom Leben, eine Kritik, eine Verachtung selbst des Lebens dar ...

die Wahrheit ist umgedacht als die priesterliche Lüge, das Streben nach Wahrheit als Studium der Schrift, als Mittel, Theolog zu werden ...

Die Verführung der Menschheit unter dem Mantel der heiligsten Absicht

der verbrecherische Gebrauch, der bisher mit dem Worte “Wahrheit” getrieben worden ist

Ich habe eine schlimme und verhängnißvolle Geschichte zu erzählen, die Geschichte des längsten Verbrechens, der unseligsten Verführung, der überlegtesten Giftmischerei, das eigentlich schwarze Ereigniß der Menschheit, unter dessen Bann die tiefsten Instinkte des Lebens verketzert und in Frage gestellt worden sind ...

P: sie verwechseln Ursache und Wirkung

P: sie verwechseln die Ruhe als Stärke und die Ruhe als Ohnmacht

Sollte man glauben, daß es möglich wäre, über Ursache und Wirkung einen Irrthum zu verbreiten, so daß man die Wirkung als Ursache empfindet? Es scheint unmöglich: aber unter der Verführung der Moral ist es gelungen ...

Man hat zu allen Zeiten, seitens der Priester, den Verfall eines Geschlechts, eines Volks, als Strafe für seine Laster, für seine Ungläubigkeit und Freigeisterei, dargestellt man hat insgleichen Krankheit, Seuchen, Geisteskrankheiten als Folgen von Entfremdung vom Glauben dargestellt,

umgekehrt hat man langes Leben und Glück der Familie und Nachkommenschaft als Lohn für die Frömmigkeit und Gesetzes-Erfüllung in Aussicht gestellt

heute sagen wir umgekehrt: die Tüchtigkeit eines Menschen seine “Rechtschaffenheit” ist die Folge langer glücklicher Ehen und der Ausdruck einer vernünftigen Wahl der Zu-Paarenden,—dadurch können Kräfte aufsummirt werden ..., ein Ausdruck vom Glück der Vorfahren

Laster, Verbrechen, Krankhaftigkeit, Irrsinn, Libertinage auch die geistige, sind Folgen der décadence, Symptome derselben,—sie sind folglich unheilbar ...

Die Frömmigkeit der Familien verbürgt so wenig eine gesunde und glückliche Nachkommenschaft, daß gerade unter den frömmsten, hereditär frömmsten Familien im jetzigen Europa die geistigen Störungen, die Melancholie erblich sind ... Es ist der Ausdruck eines leidenden und bedrängten Typus, die Frömmigkeit so sehr nöthig zu haben, um das Leben zu ertragen: unsere Pietisten sind nicht aus Belieben Christen ...

Die Umkehrung der Rangordnung:

die frommen Falschmünzer, die Priester werden unter uns zu Tschandala:

— sie nehmen die Stellung der Charlatans, der Quacksalber, der Falschmünzer, der Zauberer ein: wir halten sie für Willens-Verderber, für die großen Verleumder und Rachsüchtigen des Lebens, für die Empörer unter den Schlechtweggekommenen

* *

Dagegen ist der Tschandala von Ehemals obenauf: voran die Gotteslästerer, die Immoralisten, die Freizügigen je, der Art, die Artisten, die Juden, die Spielleute—im Grunde alle verrufenen Menschenklassen —

— wir haben uns zu ehrenhaften Gedanken emporgehoben, mehr noch, wir bestimmen die Ehre auf Erden, die “Vornehmheit” ...

— wir Alle sind heute die Fürsprecher des Lebens —

— wir Immoralisten sind heute die stärkste Macht: die großen anderen Mächte brauchen uns ... wir construiren die Welt nach unserem Bilde —

Wir haben den Begriff Tschandala auf die Priester, Jenseits-Lehrer und die mit ihnen verwachsene, die christliche Gesellschaft übertragen, hinzugenommen, was gleichen Ursprungs ist, die Pessimisten, Nihilisten, Mitleids-Romantiker, Verbrecher, Lasterhaften,—die gesammte Sphäre, wo der Begriff “Gott” als Heiland imaginirt wird ...

* *

Wir sind stolz darauf, keine Lügner mehr sein zu müssen, keine Verleumder, keine Verdächtiger des Lebens ...



NB. Selbst wenn man uns Gott bewiese, wir würden ihn nicht zu glauben wissen.

Das ganze Buch ruht auf der heiligen Lüge:

— ist es das Wohl der Menschheit, welches dieses ganze System inspirirt hat? diese Art Mensch, welche an die Interessirtheit jeder Handlung glaubt, war sie interessirt oder nicht, dieses System durchzusetzen?

— die Menschheit zu verbessern—woher ist diese Absicht inspirirt? Woher ist der Begriff des Bessern genommen?

— wir finden eine Art Mensch, die priesterliche, die sich als Norm, als Spitze, als höchsten Ausdruck des Typus Mensch fühlt: von sich aus nimmt sie den Begriff des “Bessern”

— sie glaubt an ihre Überlegenheit, sie will sie auch in der That: die Ursache der heiligen Lüge ist der Wille zur Macht ...

* * *

Aufrichtung der Herrschaft: zu diesem Zwecke die Herrschaft von Begriffen, welche in der Priesterschaft ein non plus ultra von Macht ansetzen
die Macht durch die Lüge, in Einsicht darüber, daß man sie nicht physisch, militärisch, besitzt ...

die Lüge als Supplement der Macht,—ein neuer Begriff der “Wahrheit”

* *

Man irrt sich, wenn man hier unbewußte und naive Entwicklung voraussetzt, eine Art Selbstbetrug ... Die Fanatiker sind nicht die Erfinder solcher durchdachten Systeme der Unterdrückung ...

Hier hat die kaltblütigste Besonnenheit gearbeitet, dieselbe Art Besonnenheit, wie sie ein Plato hatte, als er sich seinen “Staat” ausdachte

“Man muß die Mittel wollen, wenn man das Ziel will”—über diese Politiker-Einsicht waren alle Gesetzgeber bei sich klar

* *

Wir haben das klassische Muster als spezifisch arisch: wir dürfen also die bestausgestattete und besonnenste Art Mensch verantwortlich machen für die grundsätzlichste Lüge, die je gemacht worden ist ... Man hat das nachgemacht, überall beinahe: der arische Einfluß hat alle Welt verdorben ...

Der Irrthum und die Unwissenheit sind verhängnißvoll.

Die Behauptung, daß die Wahrheit da sei und daß es ein Ende habe mit der Unwissenheit und dem Irrthum, ist eine der größten Verführungen, die es giebt.

Gesetzt, sie wird geglaubt, so ist damit der Wille zur Prüfung, Forschung, Vorsicht, Versuchung, lahm gelegt: er kann selbst als frevelhaft, nämlich als Zweifel an der Wahrheit gelten ...

Die “Wahrheit” ist folglich verhängnißvoller als der Irrthum und die Unwissenheit, weil sie die Kräfte unterbindet, mit denen an der Aufklärung und Erkenntniß gearbeitet wird.

Der Affekt der Faulheit nimmt jetzt Partei für die “Wahrheit”;

— “Denken ist eine Noth, ein Elend!”

insgleichen die Ordnung, die Regel, das Glück des Besitzes, der Stolz der Weisheit—die Eitelkeit in summa

— es ist bequemer, zu gehorchen als zu prüfen ... es ist schmeichelhafter, zu denken “ich habe die Wahrheit” als um sich herum nur Dunkel zu sehn ...

— vor allem: es beruhigt, es giebt Vertrauen, es erleichtert das Leben—es “verbessert” den Charakter, insofern es das Mißtrauen verringert ...

“der Frieden der Seele”, “die Ruhe des Gewissens” alles Erfindungen, die nur unter der Voraussetzung möglich sind, daß die Wahrheit da ist ...

“An ihren Früchten sollt ihr sie erkennen” ... Die “Wahrheit” ist Wahrheit, denn sie macht die Menschen besser ...

... der Prozeß setzt sich fort: alles Gute, allen Erfolg der “Wahrheit” auf’s Conto zu setzen ...

Das ist der Beweis der Kraft: das Glück, die Zufriedenheit, der Wohlstand des Gemeinwesens und des Einzelnen werden nunmehr als Folge des Glaubens an die Moral verstanden ...

— die Umkehrung: der schlimme Erfolg ist aus dem Mangel an Glauben abzuleiten —

Die Priester-Moral
Die Herren-Moral
Die Tschandala-Moral
Die Mittelstand-Moral (die “Heerdenthier-Moral”)

Philosophen Gelehrte Berufe
Künstler
Staatsmänner

Sie giebt vor, etwas zu wissen, nämlich was gut und böse sei.

Das heißt, wissen wollen, wozu der Mensch da ist, sein Ziel, seine Bestimmung zu kennen.

Das heißt wissen wollen, daß der Mensch ein Ziel, eine Bestimmung habe —

Der Sieg über die “Wahrheit”.

Was rückständig ist: der Vorrang der unmoralischen Werthe über die moralischen.

Kant, eine Begriffsmaschine, volles 18tes Jahrhundert, mit einem Souterrain von Theologen-Arglist und ein

Nicht der Sieg der Wissenschaft ist das, was unser 19tes Jahrhundert auszeichnet, sondern der Sieg der wissenschaftlichen Methode über die Wissenschaft

XVIII

Wille zur Wahrheit.

Märtyrer

alles, was auf Ehrfurcht sich gründet, bedarf, um bekämpft zu werden, seitens der Angreifenden eine gewisse verwegene, rücksichtslose, selbst schamlose Gesinnung ... Erwägt man nun, daß die Menschheit seit Jahrtausenden nur Irrthümer als Wahrheiten geheiligt hat, daß sie selbst jede Kritik derselben als Zeichen der schlechten Gesinnung brandmarkte, so muß man mit Bedauern sich eingestehen, daß eine gute Anzahl Immoralitäten nöthig war, um die Initiative zum Angriff, will sagen zur Vernunft zu geben ... Daß diese Immoralisten sich selbst immer als “Märtyrer der Wahrheit” aufgespielt haben soll ihnen verziehen sein: die Wahrheit ist, daß nicht der Trieb zur Wahrheit, sondern die Auflösung, die frevelhafte Skepsis, die Lust des Abenteuers der Trieb war, aus dem sie negirten—Im anderen Falle sind es persönliche Rancunen, die sie ins Gebiet der Probleme treiben,—sie kämpfen gegen Probleme, um gegen Personen Recht zu behalten—Vor allem aber ist es die Rache, welche wissenschaftlich nutzbar geworden ist,—die Rache Unterdrückter, solcher, die durch die herrschenden Wahrheiten bei Seite gedrängt und selbst unterdrückt waren ...
Die Wahrheit, will sagen, die wissenschaftliche Methodik ist von solchen erfaßt und gefördert worden, die in ihr ein Werkzeug des Kampfes erriethen,—eine Waffe zur Vernichtung ... Um ihre Gegnerschaft zu Ehren zu bringen, brauchten sie im Übrigen einen Apparat nach Art derer, die sie angriffen:—sie affichirten den Begriff “Wahrheit” ganz so unbedingt, wie ihre Gegner,—sie wurden Fanatiker, zum Mindesten in der Attitüde, weil keine andere Attitüde ernst genommen wurde. Das Übrige that dann die Verfolgung, die Leidenschaft und Unsicherheit des Verfolgten,—der Haß wuchs und folglich nahm die Voraussetzung ab, um auf dem Boden der Wissenschaft zu bleiben. Sie wollten zuletzt allesammt auf eine eben so absurde Weise Recht haben, wie ihre Gegner ... Das Wort “Überzeugung”, “Glaube”, der Stolz des Märtyrerthums—das sind alles die ungünstigsten Zustände für die Erkenntniß. Die Gegner der Wahrheiten haben zuletzt die ganze subjektive Manier, um über Wahrheitzu entscheiden, nämlich mit Attitüden, Opfern, heroischen Entschließungen, von selbst wieder acceptirt,—d.h. die Herrschaft der antiwissenschaftlichen Methode verlängert.— als Märtyrer compromittirten sie ihre eigene That —

Die beiden abscheulichsten Ausgeburten des 18. Jahrhunderts

das Subjekt schafft die Welt, die uns etwas angeht —
die Vernunft schafft die Gesellschaft, in der

die beiden verhängnißvollen Farcen, die Revolution und die Kantische Philosophie, die Praxis der revolutionären Vernunft und die Revolution der “praktischen” Vernunft

die Natur verleugnet, dualist Moral|bei Kant

daß ein Begriff angebl Wissen an Stelle der Natur treten soll, als Bildner, gestalten, bauen will

der Haß gegen das Werden, gegen die sorgfältige Betrachtung des Werdens
ist gemein aller Moral und der Revolution:

Der Wille zur Wahrheit.
Der Philosoph als Problem.
Der Priester: Erfindung der Moral. Der Sieg über die “Wahrheit” (die bisherigen “Wahrheiten” Symptome der décadence)
Der Begriff und Umfang der décadence.

Um billig von der Moral zu denken, müssen wir zwei zoologische Begriffe an ihre Stelle setzen: Zähmung der Bestie und Züchtung einer bestimmten Art.

Die Priester gaben zu allen Zeiten vor, daß sie “bessern” wollen ... Aber wir andern lachen, wenn ein Thierbändiger von seinen “gebesserten” Thieren reden wollte.— Die Zähmung der Bestie wird in den meisten Fällen durch eine Schädigung der Bestie erreicht: auch der vermoralisirte Mensch ist kein besserer Mensch, sondern nur ein geschwächter, ein gründlich verschnittener und verhunzter Mensch. Aber er ist weniger schädlich ...

der Kampf gegen die brutalen Instinkte ist ein anderer als der Kampf gegen die krankhaften Instinkte

: es kann selbst ein Mittel sein, um über die Brutalität Herr zu werden, krank zu machen

: die psychologische Behandlung im Christenthum läuft oft darauf hinaus, aus einem Vieh ein krankes und folglich zahmes Thier zu machen

der Kampf gegen rohe und wüste Naturen muß ein Kampf mit Mitteln sein, die auf sie wirken: die abergläubischen Mittel sind unersetzlich und unerläßlich ...

— an sich verlangen, daß nur “Wahres” gesagt wird, würde voraussetzen daß man die Wahrheit hätte; soll es aber nur heißen, daß man sagt, was einem wahr gilt, so giebt es Fälle, wo es wichtig ist, dasselbe so zu sagen, daß es einem Anderen auch wahr gilt: daß es auf ihn wirkt

Sobald wir selbst die Moral absolut nehmen und z.B. das Verbot der Lüge im religiösen Verstande, so wird die ganze Geschichte der Moral, wie die der Politik, eine Nichtswürdigkeit. Wir leben von Lügen und Falschmünzereien—die herrschenden Stände haben immer gelogen ...

Kapitel: der Wille zur Wahrheit

die psychologischen Verwechslungen:

das Verlangen nach Glauben—verwechselt mit dem “Willen zur Wahrheit” (z.B. bei Carlyle)

aber ebenso ist das Verlangen nach Unglauben verwechselt worden mit dem “Willen zur Wahrheit” (—ein Bedürfniß, loszukommen von einem Glauben, aus hundert Gründen, Recht zu bekommen gegen irgend welche “Gläubigen”)

was inspirirt die Skeptiker? der Haß gegen die Dogmatiker—oder ein Ruhe-Bedürfniß, eine Müdigkeit wie bei Pyrrho

— die Vortheile, welche man von der Wahrheit erwartete, waren die Vortheile des Glaubens an sie:—an sich nämlich könnte ja die Wahrheit durchaus peinlich, schädlich, verhängnißvoll sein —

man hat die “Wahrheiten” auch nur wieder bekämpft, als man Vortheile sich vom Siege versprach ... z.B. Freiheit von den herrschenden Gewalten

die Methodik der Wahrheit ist nicht aus Motiven der Wahrheit gefunden worden, sondern aus Motiven der Macht, des Überlegen-sein-wollens

womit beweist sich die Wahrheit? mit dem Gefühl der erhöhten Macht (“ein Gewißheit-Glaube”)—mit der Nützlichkeit—mit der Unentbehrlichkeit—kurz mit Vortheilen nämlich Voraussetzungen, welcher Art die Wahrheit beschaffen sein sollte, um von uns anerkannt zu werden

aber das ist ein Vorurtheil: ein Zeichen, daß es sich gar nicht um Wahrheit handelt ...

was bedeutet z.B. der “Wille zur Wahrheit” bei den Goncourt’s? bei den Naturalisten? Kritik der “Objektivität”

warum erkennen? warum nicht lieber sich täuschen? ...

was man wollte, war immer der Glaube,—und nicht die Wahrheit ...

Der Glaube wird durch entgegengesetzte Mittel geschaffen als die Methodik der Forschung—: er schließt letztere selbst aus —

Die Idee der “wahren Welt” oder “Gottes” als absolut unsinnlich, geistig, gütig ist eine Nothmaßregel im Verhältniß dazu, als die Gegen-Instinkte noch allmächtig sind ...

die Mäßigkeit und erreichte Humanität zeigt sich exakt in der Vermenschlichung der Götter: die Griechen der stärksten Zeit, die vor sich selber keine Furcht hatten, sondern Glück an sich hatten, näherten ihre Götter an alle ihre Affekte — ..

Die Vergeistig der Gottes-Idee ist deshalb fern davon, einen Fortschritt zu bedeuten: man fühlt dies recht herzlich bei der Berührung mit Goethe—wie da die Verdunstung Gottes in Tugend und Geist sich als eine rohere Stufe fühlbar macht ...

Wenn irgend etwas unsre Vermenschlichung, einen wahren thatsächlichen Fortschritt bedeutet, so ist es, daß wir keine excessiven Gegensätze, überhaupt keine Gegensätze mehr brauchen ...

wir dürfen die Sinne lieben, wir haben sie in jedem Grade vergeistigt und artistisch gemacht

wir haben ein Recht auf alle die Dinge, die am schlimmsten bisher verrufen waren

A. In dem Maaße, in dem heute das Christenthum noch nöthig erscheint, ist der Mensch noch wüst und verhängnißvoll ...

B. in anderem Betracht ist es nicht nöthig, sondern extrem schädlich, wirkt aber als anziehend und verführend, weil es dem morbiden Charakter ganzer Schichten, ganzer Typen der jetzigen M entspricht ... sie geben ihrem Hange nach, indem sie christlich aspiriren—die décadents aller Art —

man hat hier zwischen A und B streng zu scheiden. Im Fall A ist Christenthum ein Heilmittel, mindestens ein Bändigungsmittel (—es dient unter Umständen krank zu machen: was nützlich sein kann, um die Wüstheit und Roheit zu brechen)

Im Fall B ist es ein Symptom der Krankheit selbst, vermehrt die décadence; hier wirkt es einem corroborirenden System der Behandlung entgegen, hier ist es der Kranken-Instinkt gegen das, was ihm heilsam ist —

Die Partei der Ernsten, Würdigen, Nachdenklichen

: und ihr gegenüber die wüste, unsaubere, unberechenbare Bestie

: ein bloßes Problem der Thierbändgung:

— wobei der Thierbändiger hart, furchtbar und schreckeneinflößend sein muß für seine Bestie

alle wesentlichen Forderungen müssen mit einer brutalen Deutlichkeit d.h. tausendfach übertrieben gestellt werden

: die Erfüllung der Forderung selbst muß in einer Vergröberung dargestellt werden, daß sie Ehrfurcht erregt
z.B. die Entsinnlichung seitens der Brahmanen.

* * *

Der Kampf mit der Canaille und dem Vieh: ist eine gewisse Bändigung und Ordnung erreicht, so muß die Kluft zwischen diesen Gereinigten und Wiedergeborenen und dem Rest so furchtbar wie möglich aufgerissen werden ...

diese Kluft vermehrt die Selbstachtung, den Glauben an das, was von ihnen dargestellt wird, bei den höheren Kasten

daher der Tschandala. Die Verachtung und deren Übermaß ist vollkommen psychologisch correkt, nämlich hundertfach übertrieben, um überhaupt nachgefühlt zu werden

* * *

Im Kampf mit der Bestie ist Krank-machen oft das einzige Mittel, um schwach zu machen. Und genau so wie sich die Brahmanen gegen die Tschandalas wehren (indem sie dieselben krank machen), verurtheilen sie auch die Verbrecher und Aufständischen aller Art zu Schwächungen (—dies der Sinn der Büßungen usw.)

Im Großen gerechnet, ist in unsrer jetzigen Menschheit ein ungeheures Quantum von Humanität erreicht. Daß dies im allgemeinen nicht empfunden wird, ist selber ein Beweis dafür: wir sind für die kleinen Nothstände so empfindlich geworden, daß wir das, was erreicht ist, unbillig übersehen.

: hier ist abzurechnen, daß es viel décadence giebt: und daß mit solchen Augen gesehen, unsere Welt schlecht und miserabel aussehen muß. Aber diese Augen haben zu allen Zeiten das Gleiche gesehen ...

1) eine gewisse Überreizung selbst der moralischen Empfindung

2) das Quantum Verbitterung und Verdüsterung, das der Pessimismus mit sich in die Beurtheilung trägt

Die Thatsache des Credits, des ganzen Welthandels, der Verkehrsmittel,—ein ungeheures mildes Vertrauen auf den Menschen drückt sich darin aus ... Dazu trägt auch bei

3) die Loslösung der Wissenschaft von moralischen und religiösen Absichten: ein sehr gutes Zeichen, das aber meistens falsch verstanden ist.

Ich versuche auf meine Weise eine Rechtfertigung der Geschichte

Moral ein nützlicher Irrthum, deutlicher, in Hinsicht auf die größten und vorurtheilsfreiesten ihrer Förderer, eine nothwendig erachtete Lüge

Was ich mit aller Kraft deutlich zu machen wünsche:

a) daß es keine schlimmere Verwechslung giebt als wenn man Zähmung mit Schwächung verwechselt

: was man gethan hat ...

Die Zähmung ist, wie ich sie verstehe, ein Mittel der ungeheuren Kraft-Aufspeicherung der Menschheit, so daß die Geschlechter auf der Arbeit ihrer Vorfahren fortbauen können—nicht nur äußerlich, sondern innerlich, organisch aus ihnen herauswachsend, ins Stärkere ...

b) daß es eine außerordentliche Gefahr giebt, wenn man glaubt, daß die Menschheit als Ganzes fortwüchse und stärker würde, wenn die Individuen schlaff, gleich, durchschnittlich werden ... Menschheit ist ein Abstraktum: das Ziel der Zähmung kann auch im einzelsten Fall immer nur der stärkere Mensch sein (—der ungezähmte ist schwach, vergeuderisch, unbeständig ...

daß die corrupten Pariser romanciers jetzt nach Weihrauch duften, macht sie meiner Nase nicht wohlriechender: Mystik und katholisch-heilige Falten im Gesicht sind nur eine Form der Sinnlichkeit mehr

Wovor ich warne: die décadence-Instinkte nicht mit der Humanität zu verwechseln

: die auflösenden und nothwendig zur décadence treibenden Mittel der Civilisation nicht mit der Cultur zu verwechseln

: die libertinage, das Princip des “laisser aller” nicht mit dem Willen zur Macht zu verwechseln (—er ist dessen Gegenprincip)

Die beiden großen Tentativen, die gemacht worden sind das 18te Jahrhundert zu überwinden:

Napoleon, indem er den Mann, den Soldaten und den großen Kampf um Macht wieder aufweckte—Europa als politische Einheit concipirend

Goethe, indem er eine europäische Cultur imaginirte, die die volle Erbschaft der schon erreichten Humanität macht.

Die deutsche Cultur dieses Jahrhunderts erweckt Mißtrauen —

in der Musik fehlt jenes volle, erlösende und bindende Element Goethe

die Österreicher sind nur durch ihre Musik deutsch geblieben

Wir mißtrauen etwas allen jenen entzückten und extremen Zuständen, in denen man “die Wahrheit mit Händen zu greifen” wähnt —

Wie die Tugend zur Macht kommt

Die Priester—und mit ihnen die Halbpriester, die Philosophen—haben zu allen Zeiten eine Lehre Wahrheit genannt, deren erzieherische Wirkung wohlthätig war oder wohlthätig schien—die “besserte”. Sie gleichen damit einem naiven Heilkünstler und Wundermann aus dem Volke, der, weil er ein Gift als Heilmittel erprobt hat, es verleugnet, daß dasselbe ein Gift ist ... “An ihren Früchten sollt ihr sie erkennen”—nämlich unsere “Wahrheiten”: das ist das Priester-Raisonnement bis heute noch. Sie haben selbst verhängnißvoll genug ihren Scharfsinn dahin verschwendet, dem “Beweis der Kraft” (oder “aus den Früchten”) den Vorrang, ja die Entscheidung über alle Formen des Beweises zu geben. “Was gut macht, muß gut sein; was gut ist, kann nicht lügen”—so schließen sie unerbittlich—: “was gute Früchte trägt, das muß folglich wahr sein: es giebt kein anderes Kriterium der Wahrheit” ...

Sofern aber das “Besser-machen” als Argument gilt, muß das Schlechter-machen als Widerlegung gelten. Man beweist den Irrthum damit als Irrthum, daß man das Leben derer prüft, die ihn vertreten: ein Fehltritt, ein Laster widerlegt ... Diese unanständigste Art der Gegnerschaft, die von Hinten und Unten, die Hunde-Art, ist insgleichen niemals ausgestorben: die Priester, sofern sie Psychologen sind, haben nie etwas interessanter gefunden, als an den Heimlichkeiten ihrer Gegner zu schnüffeln.— Dies allein macht ihre Optik der Welt-Kenntniß:—sie beweisen damit ihr Christenthum, daß sie bei der “Welt” nach Schmutz suchen. Voran bei den Ersten der Welt, bei den “Genies”: man erinnere sich, wie jeder Zeit in Deutschland gegen Goethe angekämpft worden ist (: Klopstock und Herder giengen hierin mit “gutem Beispiel” voran—Art läßt nicht von Art.)

1.

Man muß sehr unmoralisch sein, um durch die That Moral zu machen ... Die Mittel der Moralisten sind die furchtbarsten Mittel, die je gehandhabt worden sind; wer den Muth nicht zur Unmoralität der That hat, taugt zu allem Übrigen, er taugt nicht zum Moralisten.

2.

Die Moral ist eine Menagerie; ihre Voraussetzung, daß eiserne Stäbe nützlicher sein können als Freiheit, selbst für den Eingefangenen; ihre andere Voraussetzung, daß es Thierbändiger giebt, die sich vor furchtbaren Mitteln nicht fürchten,—die glühendes Eisen zu handhaben wissen. Diese schreckliche Species, die den Kampf mit dem wilden Thier aufnimmt, heißt sich “Priester”.

Der Mensch, eingesperrt in einen eisernen Käfig von Irrthümern, eine Carikatur des Menschen geworden, krank, kümmerlich, gegen sich selbst böswillig, voller Haß auf die Antriebe zum Leben, voller Mißtrauen gegen alles, was schön und glücklich ist am Leben, ein wandelndes Elend: diese künstliche, willkürliche, nachträgliche Mißgeburt, welche die Priester aus ihrem Boden gezogen haben, der “Sünder”: wie werden wir es erlangen, dieses Phänomen trotz alledem zu rechtfertigen?

Das Mittel, Priester und Religionen zu widerlegen, ist immer nur dies: zeigen daß ihre Irrthümer aufgehört haben, wohlthätig zu sein,—daß sie mehr schaden, kurz daß ihr eigener “Beweis der Kraft” nicht mehr Stich hält ...

Niebuhr: “die moralische Achtungswürdigkeit der Neueren, verglichen gegen die Griechen, ist außerordentlich”.

“Geht es Dir nicht auch so, daß nichts leicht einen schmerzlicheren Eindruck macht, als wenn ein großer Geist sich seiner Flügel beraubt und eine Virtuosität in etwas weit Geringerem sucht, indem er dem Höheren entsagt?” (Mit Bezug auf Wilhelm Meister)

Vorrede.

Dies Buch wendet sich nur an Wenige,—an die freigewordenen Menschen, denen nichts mehr verboten ist: wir haben Schritt für Schritt das Recht auf alles Verbotene zurückgewonnen.

Den Beweis für die erreichte Macht und Selbstgewißheit damit geben, daß man sich “zu fürchten verlernt hat”; das Vertrauen zu seinen Instinkten eintauschen dürfen gegen das Mißtrauen und den Verdacht; daß man sich liebt und achtet in seinem Sinn—in seinem Unsinn noch—ein wenig Hanswurst, ein wenig Gott; kein Düsterling, keine Eule; keine Blindschleiche ...

Daß Nichts von dem wahr ist, was ehemals als wahr galt:

daß, was uns als unheilig, verboten, verächtlich, verhängnißvoll ehemals verwehrt wurde—alle diese Blumen wachsen heute am lieblichen Pfade der Wahrheit

Diese ganze alte Moral geht uns nichts mehr an: es ist kein Begriff darin, der noch Achtung verdiente. Wir haben sie überlebt,—wir sind nicht mehr grob und naiv genug, um in dieser Weise uns belügen lassen zu müssen ... Artiger gesagt: wir sind zu tugendhaft dazu ...

Und wenn Wahrheit im alten Sinne nur deshalb “Wahrheit” war, weil die alte Moral zu ihr Ja sagte, Ja sagen durfte: so folgt daraus, daß wir auch keine Wahrheit von Ehedem mehr übrig haben ... Unser Kriterium der Wahrheit ist durchaus nicht die Moralität: wir widerlegen eine Behauptung damit, daß wir sie als abhängig von der Moral, als inspirirt durch edle Gefühle beweisen.

Der Begriff “starker und schwacher Mensch” reduzirt sich darauf, daß im ersten Fall viel Kraft vererbt ist—er ist eine Summe: im anderen noch wenig —

— unzureichende Vererbung, Zersplitterung des Ererbten

die Schwäche kann ein Anfangs-Phänomen sein: “noch wenig”; oder ein End-Phänomen: “nicht mehr”

Der Ansatz-Punkt, wo große Kraft ist, wo Kraft auszugeben ist:—die Masse, als die Summe der Schwachen, reagirt langsam ...

‚ wehrt sich gegen Vieles, für das sie zu schwach ist ... von dem sie keinen Nutzen haben kann

‚ schafft nicht, geht nicht voran ...

Dies gegen die Theorie, welche das starke Individuum leugnet und meint, “die Masse thut’s”

Es ist die Differenz, wie zwischen getrennten Geschlechtern: es können 4, 5 Generationen zwischen dem Thätigen und der Masse liegen ... eine chronologische Differenz ...

NB NB. Die Werthe der Schwachen sind obenan, weil die Starken sie übernommen haben, um damit zu leiten ...

Erworbene, nicht ererbte Erschöpfung

unzureichende Ernährung, oft aus Unwissenheit über Ernährung; z.B. bei Gelehrten

die erotische Präcocität: der Fluch vornehmlich der französischen Jugend, der Pariser voran: welche aus den Lyceen bereits verhunzt und beschmutzt in die Welt tritt,—und nicht wieder von der Kette verächtlicher Neigungen loskommt, gegen sich selbst ironisch und schnöde—Galeerensklaven, mit aller Verfeinerung und

: übrigens in den häufigsten Fällen bereits Symptom der Rassen- und Familien-décadence, wie alle Hyper-Reizbarkeit; insgleichen als Contagium des milieu—: auch bestimmbar zu sein durch die Umgebung, gehört zur décadence —

Der Alcoholismus, nicht der Instinkt, sondern die Gewöhnung, die stupide Nachahmung, die feige oder eitle Anpassung an ein herrschendes régime:—Welche Wohlthat ist ein Jude unter Deutschen! wie viel Stumpfheit, wie flächsern der Kopf, wie blau das Auge; der Mangel an esprit in Gesicht, Wort, Haltung; das faule Sichstrecken, das deutsche Erholungs-Bedürfniß, das nicht aus Überarbeitung, sondern aus der widrigen Reizung und Überreizung durch Alcoholica herkommt ...

Die Naivetät ist, daß der Pessimismus sich damit zu begründen meint: während er sich nur damit beweist ...

Der Mangel an Philologie: man verwechselt beständig die Erklärung mit dem Text—und was für eine “Erklärung”!

Frauen, stark gerathen, von altem Schrot und Korn, mit dem Temperament einer Kuh, denen selbst Unfälle wenig anhaben: aber sie nennen es ihr “Gottvertrauen”.— Sie merken nichts davon, daß ihr “Gottvertrauen” nur der Ausdruck ihrer starken und sicheren Gesammtverfassung ist—eine Formulirung, keine Ursache ...

Die Thatsache ist “daß ich so traurig bin”; das Problem “ich weiß nicht was das zu bedeuten hat” ... “Das Märchen aus alten Zeiten”

“ein alter Sünder” würde ein Christ sagen: im anderen Falle, im Falle Heines, hat es “die Lorelei gethan”.

Die “innere Welt” und ihr berühmter “innerer Sinn”.

Der innere Sinn verwechselt die Folge mit der Ursache

die “Ursache” wird projicirt, nachdem die Wirkung erfolgt ist: Grundthatsache der “inneren Erfahrung”.

Die Goncourt fanden Flaubert campagnardisé, zu gesund, zu robust für sie—sie bemerken, daß sich sein Talent für sie vergröberte ...

Was muß sich für die das Talent Heines vergröbert haben ... Daher der Haß ...

Ungefähr der Haß des Novalis gegen Goethe —

Man bemerke, daß die delikaten Naturen in ihren Abneigungen vergröbern, die starken in ihren Abneigungen verdünnen, verzärteln, verkränkeln—z.B. Goethe gegen Kleist, gegen Hölderlin

Die typischen décadents, die sich nothwendig fühlen in ihrer Verderbniß des Stils, die damit einen höheren Geschmack in Anspruch nehmen und den Anderen ein Gesetz auflegen möchten, die Goncourts, die Richard Wagner, sind zu unterscheiden von den décadents mit schlechtem Gewissen, die widerspänstigen décadents —

Die Unwissenheit in physiologicis—der Christ hat kein Nervensystem—; die Verachtung und das willkürliche Wegsehen-wollen von den Forderungen des Leibes, von der Entdeckung des Leibes; die Voraussetzung, daß es so der höheren Natur des Menschen gemäß sei,—daß es der Seele nothwendig zu Gute komme—die grundsätzliche Reduktion aller Gesammt-Gefühle des Leibes auf moralische Werthe; die Krankheit selbst bedingt gedacht durch die Moral, etwa als Strafe, oder als Prüfung oder auch als Heils-Zustand, in dem der Mensch vollkommener wird als er es in der Gesundheit sein könnte (—der Gedanke Pascals), unter Umständen das freiwillige Sich-krank-machen

Der Phänomenalismus der “inneren Welt”

die chronologische Umdrehung, so daß die Ursache später ins Bewußtsein tritt, als die Wirkung.

wir haben gelernt, daß der Schmerz an eine Stelle des Leibes projicirt wird, ohne dort seinen Sitz zu haben

wir haben gelernt, daß die Sinnesempfindung, welche man naiv als bedingt durch die Außenwelt ansetzt, vielmehr durch die Innenwelt bedingt ist: daß jede eigentliche Aktion der Außenwelt immer unbewußt verläuft ... Das Stück Außenwelt, das uns bewußt wird, ist nachgeboren nach der Wirkung die von außen auf uns geübt ist, ist nachträglich projicirt als deren “Ursache” ...

In dem Phänomenalismus der “inneren Welt” kehren wir die Chronologie von Ursache und Wirkung um.

Die Grundthatsache der “inneren Erfahrung” ist, daß die Ursache imaginirt wird, nachdem die Wirkung erfolgt ist ...

Dasselbe gilt auch von der Abfolge der Gedanken ... wir suchen den Grund zu einem Gedanken, bevor er uns noch bewußt ist: und dann tritt zuerst der Grund und dann dessen Folge ins Bewußtsein ...

Unser ganzes Träumen ist die Auslegung von Gesammt-Gefühlen auf mögliche Ursachen: und zwar so, daß ein Zustand erst bewußt wird, wenn die dazu erfundene Causalitäts-Kette ins Bewußtsein getreten ist ...

die ganze “innere Erfahrung” beruht darauf, daß zu einer Erregung der Nerven-Centren eine Ursache gesucht und vorgestellt wird—und daß erst die gefundene Ursache ins Bewußtsein tritt: diese Ursache ist schlechterdings nicht adäquat der wirklichen Ursache,—es ist ein Tasten auf Grund der ehemaligen “inneren Erfahrungen”—d.h. des Gedächtnisses. Das Gedächtniß erhält aber auch die Gewohnheiten der alten Interpretat, d.h. deren irrthümliche Ursächlichkeiten ... so daß die “innere Erfahrung” in sich noch die Folgen aller ehemaligen falschen Causal-Fiktionen zu tragen hat

unsere “Außenwelt”, wie wir sie jeden Augenblick projiciren, ist versetzt und unauflöslich gebunden an den alten Irrthum vom Grunde: wir legen sie aus mit dem Schematismus des “Dings”

so wenig der Schmerz in einem einzelnen Falle bloß den einzelnen Fall darstellt, vielmehr eine lange Erfahrung über die Folgen gewisser Verletzungen, eingerechnet die Irrthümer in der Abschätzung dieser Folgen

Die “innere Erfahrung” tritt uns ins Bewußtsein, erst nachdem sie eine Sprache gefunden hat, die das Individuum versteht ... d.h. eine Übersetzung eines Zustandes in ihm bekanntere Zustände —

“verstehen” das heißt naiv bloß: etwas Neues ausdrücken können in der Sprache von etwas Altem, Bekanntem

z.B. “ich befinde mich schlecht”—ein solches Urtheil setzt eine große und späte Neutralität des Beobachtenden voraus—: der naive Mensch sagt immer: das und das macht, daß ich mich schlecht befinde—er wird über sein Schlechtbefinden erst klar, wenn er einen Grund sieht, sich schlecht zu befinden ...

Das nenne ich den Mangel an Philologie: einen Text als Text ablesen können, ohne eine Interpretation dazwischen zu mengen, ist die späteste Form der “inneren Erfahrung”,—vielleicht eine kaum mögliche ...

Die Ursachen des Irrthums liegen ebensosehr im guten Willen des Menschen als im schlechten—: er verbirgt sich in tausend Fällen die Realität, er fälscht sie, um in seinem guten Willen nicht zu leiden

Gott z.B. als Lenker des menschlichen Schicksals: oder die Auslegung seines kleinen Geschicks, wie als ob Alles zum Heil der Seele geschickt und ausgedacht sei—dieser Mangel an “Philologie”, der einem feineren Intellekt als Unsauberkeit und Falschmünzerei gelten muß, wird durchschnittlich unter der Inspiration des guten Willens gemacht ...

Der gute Wille, die “edlen Gefühle”, die “hohen Zustände” sind in ihren Mitteln ebensolche Falschmünzer und Betrüger als die moralisch abgelehnten und egoistisch genannten Affekte, wie Liebe, Haß, Rache.

* * *

Die Irrthümer sind das, was die Menschheit am kostspieligsten zu bezahlen hat: und, ins Große gerechnet, sind es die Irrthümer des “guten Willens”, die sie am tiefsten geschädigt haben. Der Wahn, der glücklich macht, ist verderblicher als der, welcher direkt schlimme Folgen hat: letzterer schärft, macht mißtrauisch, reinigt die Vernunft,—ersterer schläfert sie ein ...

die schönen Gefühle, die “erhabenen Wallungen”, gehören, physiologisch geredet, unter die narkotischen Mittel: ihr Mißbrauch hat ganz dieselbe Folge, wie der Mißbrauch eines anderen Opiums,—die Nervenschwäche ...

Kritik der subjektiven Werthgefühle.

Das Gewissen. Ehemals schloß man: das Gewissen verwirft diese Handlung: folglich ist diese Handlung verwerflich. Thatsächlich verwirft das Gewissen eine Handlung, weil dieselbe lange verworfen worden ist. Es spricht bloß nach: es schafft keine Werthe.

Das, was ehedem dazu bestimmte, gewisse Handlungen zu verwerfen, war nicht das Gewissen: sondern die Einsicht (oder das Vorurtheil) hinsichtlich ihrer Folgen ...

Die Zustimmung des Gewissens, das Wohlgefühl des “Friedens mit sich” ist von gleichem Range als die Lust eines Künstlers an seinem Werke—sie beweist gar nichts ... Die Selbstzufriedenheit ist so wenig ein Werthmaß für das, worauf sie sich bezieht als ihr Mangel ein Gegenargument gegen den Werth einer Sache. Wir wissen bei weitem nicht genug, um den Werth unserer Handlungen messen zu können: es fehlt uns zu alledem die Möglichkeit, objektiv dazu zu stehn: auch wenn wir eine Handlung verwerfen, sind wir nicht Richter, sondern Partei ...

Die edlen Wallungen, als Begleiter von Handlungen, beweisen nichts für deren Werth: ein Künstler kann mit dem allerhöchsten Pathos des Zustandes eine Armseligkeit zur Welt bringen. Eher sollte man sagen, daß diese Wallungen verführerisch seien: sie locken unseren Blick, unsere Kraft ab von der Kritik, von der Vorsicht, von dem Verdacht, daß wir eine Dummheit machen ... sie machen uns dumm —

Ehedem hat man jene Zustände und Folgen der physiologischen Erschöpfung, weil sie reich an Plötzlichem, Schrecklichem, Unerklärlichem und Unberechenbarem sind, für wichtiger genommen, als die gesunden Zustände und deren Folgen. Man fürchtete sich: man setzte hier eine höhere Welt an. Man hat den Schlaf und Traum, man hat den Schatten, die Nacht, den Naturschrecken verantwortlich gemacht für das Entstehen zweiter Welten: vor allem sollte man die Symptome der physiologischen Erschöpfung darauf hin betrachten. Die alten Religionen discipliniren ganz eigentlich den Frommen zu einem Zustande der Erschöpfung, wo er solche Dinge erleben muß ... Man glaubte in eine höhere Ordnung eingetreten zu sein, wo Alles aufhörte, bekannt zu sein.— Der Schein einer höheren Macht ...

siehe im ersten braunen großen Heft

sein Leben lassen für eine Sache—großer Effekt. Aber man läßt für Vieles sein Leben: die Affekte sammt und sonders wollen ihre Befriedigung. Ob es das Mitleid ist oder der Zorn oder die Rache—daß das Leben daran gesetzt wird, verändert nichts am Werthe. Wie viele haben ihr Leben für die hübschen Weiblein geopfert—und selbst, was schlimmer ist, ihre Gesundheit. Wenn man das Temperament hat, so wählt man instinktiv die gefährlichen Dinge: z.B. die Abenteuer der Spekulation, wenn man Philosoph; oder der Immoralität, wenn man tugendhaft ist. Die eine Art Mensch will nichts riskiren, die andre will riskiren. Sind wir Anderen Verächter des Lebens? Im Gegentheil, wir suchen instinktiv ein potenzirtes Leben, das Leben in der Gefahr ... damit, nochmals gesagt, wollen wir nicht tugendhafter sein als die Anderen. Pascal z.B. wollte nichts riskiren und blieb Christ: das war vielleicht tugendhafter.— Man opfert immer ...

“Die großen Gedanken kommen aus dem Herzen”.— Aber das soll man Vauvenargues nicht glauben usw. usw.

Die beste moderne Oper ist die Oper meines Freundes Heinrich Köselitz, die einzige, die von W-Deutschland frei ist: eine Neucomposition des “matrimonio segreto”. Die zweitbeste Oper ist Bizets Carmen—die beinahe davon frei ist; die drittbeste Wagners Meistersinger: ein Meisterstück des Dilettantismus in der Musik. Versuch einer Umwerthung der Werthe.

Was man früher nicht wußte, eine Rückbildung ist nicht möglich. Aber alle Moralisten und Priester suchen die Menschen auf ein früheres Schema zurückzubringen und Tugenden an ihnen zu entwickeln, die ehemals Tugenden gewesen sind. Selbst die Politiker sind nicht frei davon,—namentlich die Conservativen. Man kann eine Entwicklung hemmen, und durch Hemmung, selbst eine Entartung und Vernichtung herbeiführen—mehr kann man nicht.

Die ganze Romantik des Ideals ist darin falsch, daß sie rückbilden für möglich hält. Thatsächlich stellen die Romantiker eine krankhafte décadence-Form vor: sie sind sehr weit voraus, sehr spät und ganz und gar unfruchtbar ... Das Verlangen nach ehedem ist selbst ein Zeugniß für eine tiefe Unlust und Zukunftslosigkeit

also die regressiven Tendenzen beweisen das Gegentheil, daß man sehr spät, zu spät ist, daß man alt ist ...

Ein kleiner tüchtiger Bursch wird ironisch blicken, wenn man ihn fragt: willst du tugendhaft werden? aber er macht die Augen auf, wenn man ihn fragt willst du stärker werden als deine Kameraden

Wie wird man stärker

sich langsam entscheiden; und zähe festhalten an dem, was man entschieden hat. Alles Andere folgt.

Die Plötzlichen und die Veränderlichen: die beiden Arten der Schwachen. Sich nicht mit ihnen verwechseln, die Distanz fühlen—bei Zeiten!

Vorsicht vor den Gutmüthigen! Der Umgang mit ihnen erschlafft

Jeder Umgang ist gut, bei dem die Wehr und Waffen, die man in den Instinkten hat, geübt werden.

die ganze Erfindsamkeit darin, seine Willenskraft auf die Probe zu stellen ... Hier das Unterscheidende sehn, nicht im Wissen, Scharfsinn, Witz ...

Man muß befehlen lernen, bei Zeiten—, ebensogut als gehorchen.

Man muß Bescheidenheit, Takt in der Bescheidenheit lernen: nämlich auszeichnen, ehren, wo man bescheiden ist ...

ebenso mit Vertrauen—auszeichnen, ehren ...

Was büßt man am schlimmsten? Seine Bescheidenheit; seinen eigensten Bedürfnissen kein Gehör geschenkt zu haben; sich verwechseln; sich niedrig nehmen; die Feinheit des Ohrs für seine Instinkte einbüßen;—dieser Mangel an Ehrerbietung gegen sich rächt sich durch jede Art von Einbuße, Gesundheit, Wohlgefühl, Stolz, Heiterkeit, Freiheit, Festigkeit, Muth, Freundschaft. Man vergiebt sich später diesen Mangel an ächtem Egoismus nie: man nimmt ihn als Einwand, als Zweifel an einem wirklichen ego ...

Wagner hat lauter Krankheitsgeschichten in Musik gesetzt, lauter interessante Fälle, lauter ganz moderne Typen der Degenerescenz, die uns gerade deshalb verständlich sind. Nichts ist von den jetzigen Ärzten und Physiologen besser studirt als der hysterisch-hypnotische Typus der Wagnerschen Heldin: Wagner ist hier Kenner, er ist naturwahr bis zum Widerlichen darin—seine Musik ist vor allem eine psychologisch-physiologische Analyse kranker Zustände—sie dürfte als solche ihren Werth noch behalten, selbst wenn ein Geschmack ganz und sie als Musik nicht mehr erschölle. Daß die lieben D dabei von Urgefühlen germanischer Tüchtigkeit und Kraft zu schwärmen verstehen, gehört zu den scherzhaften Anzeichen der psychologischen Cultur der Deutschen:—wir Anderen sind bei W Musik im Hospital und, nochmals gesagt, sehr interessirt ... Die Krankhaftigkeit ist bei Wagner nicht gewollt, nicht Zufall, nicht Ausnahme—sie ist die Essenz seiner Kunst, ihr Instinkt, ihr “Unbewußtes”, sie ist ihre Unschuld: die Sensibilität, das tempo des Affekts, Alles hat an ihr Theil, das Reich der ist von ungeheurer Breite

Senta, Elsa, Isolde, Brünnhilde, Kundry: eine artige Galerie von Krankheitsfällen—wie instinktiv Wagner das Weib als krankes Weib versteht, giebt die sonst natürlicher gerathene Eva aus den M zu verstehen:—Wagner kann nicht umhin ihr eine zwanzig Minuten lange Attitüde zu geben, deren wegen wir das artige Geschöpf unfehlbar unter psychiatrische Aufsicht stellen würden. Gegen die Helden Wagners ist zunächst einzuwenden, daß sie allesammt einen krankhaften Geschmack haben—sie lieben lauter Weiber, die ihnen zuwider sein müßten ... Sie lieben lauter unfüchtbare Weiber—alle diese “Heldinnen” verstehen sich nicht darauf ein Kind zu machen—die Ausnahme ist interessant genug: um zu einem Kinde zu verhelfen, hat Wagner der Sage Gewalt angethan—und vielleicht nicht nur der Sage: nach Wagnerscher Phyologie ist nur die Blutschande eine Gewährschaft für Kinder ... Brünnhilde selbst

Der Wille zur Macht.
Versuch
einer Umwerthung aller Werthe.

Bild der décadence: ihre Symptome.
Überwachsung der höheren Werthe mit diesen Symptomen.

I.
Die Niedergangs-Werthe

II.
Die Gegenbewegung und deren Schicksal.

III.
Problem der Modernität.

IV.
Der grosse Mittag.

la méditation affaiblit comme feraient des évacuations excessives (Tissot, De la santé des gens de lettres p. 43) 1784

unter dem Einflusse schwieriger Rechnungen nimmt die Sensibilität ab, insgleichen die freiwillige Contraktibilität; der Umfang der Glieder vermindert sich.

Was es mit der Vergeistigung der Begehrlichkeit jeder Art auf sich hat: dafür ist ein klassisches Beispiel die satura Menippea des Petronius. Man lese dieselbe Hand in Hand mit einem Kirchenvater und man frage sich, wo die reinlichere Luft weht ... Hier steht nichts, was nicht einen alten Priester in Verzweiflung brächte durch Unsittlichkeit und lasciven Übermuth

NB NB die Lehre vom Milieu eine décadence-Theorie, aber eingedrungen und Herr geworden in der Physiologie

Die Theorie vom Milieu, heute die Pariser Theorie par excellence, ist selbst ein Beweis von einer verhängnißvollen Disgregation der Persönlichkeit: wenn das Milieu anfängt zu formen und es dem Thatbestand entspricht, die Vordergrunds-Talente als bloße Concrescenzen ihrer Umgebung verstehen zu dürfen, da ist die Zeit vorbei, wo noch gesammelt, gehäuft, geerntet werden kann—die Zukunft ist vorbei ... Der Augenblick frißt auf, was er hervorbringt—und, wehe, er bleibt dabei noch hungrig ...

In summa: der Heroismus ist kein Eigennutz—denn man geht daran zu Grunde ... Oft ist die Verwendung der Kraft bedingt durch den Zufall der Zeit, in die der große Mensch fällt: und dies bringt den Aberglauben mit sich, als ob er der Ausdruck dieser Zeit wäre ... aber dieselbe Kraft könnte sich in vielen anderen Formen ausgeben und zwischen ihm und der Zeit bleibt immer der Unterschied, daß die “öffentliche Meinung” den Instinkt der Heerde, d.h. der Schwachen, anzubeten gewohnt ist und daß er der Starke, das Starke ist ...

Die Gläubigen sind sich bewußt, dem Christenthum Unendliches zu verdanken und schließen folglich daß dessen Urheber eine Personnage ersten Ranges sei ... Dieser Schluß ist falsch, aber es ist der typische Schluß der Verehrenden. Objektiv angesehn, wäre möglich, erstens, daß sie sich irrten über den Werth dessen, was sie dem Christenthum verdanken: Überzeugungen beweisen nichts für das, wovon man überzeugt ist, bei Religionen begründen sie eher noch einen Verdacht dagegen ... Es wäre zweitens möglich, daß was dem Christenthum verdankt werde, nicht seinem Urheber zugeschrieben werden dürfte, sondern eben dem fertigen Gebilde, dem Ganzen, der Kirche aus ihm. Der Begriff “Urheber” ist so vieldeutig, daß er selbst die bloße Gelegenheits-Ursache für eine Bewegung bedeuten kann: man hat die Gestalt des Gründers in dem Maaße vergrößert, als die Kirche wuchs; aber eben diese Optik der Verehrung erlaubt den Schluß, daß irgend wann dieser Gründer etwas sehr Unsicheres und Unfestgestelltes war,—am Anfang ... Man denke, mit welcher Freiheit Paulus das Personal-Problem Jesus behandelt, beinahe eskamotirt—Jemand der gestorben ist, den man nach seinem Tode wieder gesehen hat, Jemand, der von den Juden zum Tode überantwortet wurde ... Ein bloßes “Motiv”: die Musik macht er dann dazu ... Eine Null am Anfang —

Altruismus

Damit daß das Christenthum die Lehre von der Uneigennützigkeit und Liebe in den Vordergrund gerückt hat, hat es durchaus noch nicht das Gattungs-Interesse für höherwerthig angesetzt als das Individual-Interesse. Seine eigentlich historische Wirkung, das Verhängniß von Wirkung bleibt umgekehrt gerade die Steigerung des Egoismus, des Individual-Egoismus bis ins Extrem (—bis zum Extrem der Individual-Unsterblichkeit.) Der Einzelne wurde durch das Christenthum so wichtig genommen, so absolut gesetzt daß man ihn nicht mehr opfern konnte: aber die Gattung besteht nur durch Menschenopfer ... Vor Gott werden alle “Seelen” gleich: aber das ist gerade die gefährlichste aller möglichen Werthschätzungen! Setzt man die Einzelnen gleich, so stellt man die Gattung in Frage, so begünstigt man eine Praxis, welche auf den Ruin der Gattung hinausläuft: das Christenthum ist das Gegenprincip gegen die Selektion. Wenn der Entartende und Kranke (“der Christ”) so viel Werth haben soll wie der Gesunde (“der Heide”), oder gar noch mehr, nach Pascal’s Urtheil über Krankheit und Gesundheit, so ist der natürliche Gang der Entwicklung gekreuzt und die Unnatur zum Gesetz gemacht ... Diese allgemeine Menschenliebe ist in Praxi die Bevorzugung alles Leidenden, Schlechtweggekommenen, Degenerirten: sie hat thatsächlich die Kraft, die Verantwortlichkeit, die hohe Pflicht, Menschen zu opfern, heruntergebracht und abgeschwächt. Es blieb, nach dem Schema des christlichen Werthmaaßes, nur noch übrig, sich selbst zu opfern: aber dieser Rest von Menschenopfer, den das Christenthum concedirte und selbst anrieth, hat, vom Standpunkte der Gesammt-Züchtung aus, gar keinen Sinn. Es ist für das Gedeihen der Gattung gleichgültig, ob irgend welche Einzelne sich selbst opfern (—sei es in mönchischer und asketischer Manier oder mit Hülfe von Kreuzen, Scheiterhaufen und Schaffotten, als “Märtyrer” des Irrthums Die Gattung braucht den Untergang der Mißrathenen, Schwachen, Degenerirten: aber gerade an sie wendete sich das Christenthum, als conservirende Gewalt, sie steigerte noch jenen an sich schon so mächtigen Instinkt der Schwachen, sich zu schonen, sich zu erhalten, sich gegenseitig zu halten. Was ist die “Tugend”, was “Menschenliebe” im Christenthum, wenn nicht eben diese Gegenseitigkeit der Erhaltung, diese Solidarität der Schwachen, diese Verhinderung der Selektion? Was ist der christliche Altruismus, wenn nicht der Massen-Egoismus der Schwachen, welcher erräth, daß wenn alle für einander sorgen, jeder Einzelne am längsten erhalten bleibt? ... Wenn man eine solche Gesinnung nicht als eine extreme Unmoralität, als ein Verbrechen am Leben empfindet, so gehört man zur kranken Bande und hat selber deren Instinkte ... Die ächte Menschenliebe verlangt das Opfer zum Besten der Gattung—sie ist hart, sie ist voll Selbstüberwindung, weil sie das Menschenopfer braucht. Und diese Pseudo-Humanität, die Christenthum heißt, will gerade durchsetzen, daß Niemand geopfert wird ...

Über die Wirkung der Musik Wagners

Eine Musik, bei der man nicht im Takte athmen kann, ist ungesund. Wenn die Musik mit einer heiteren Göttlichkeit und Gewißheit daherkommt, feiern auch unsere Muskeln ein Fest:—wir werden stärker, es ist erlaubt, dies Wachsthum von Kraft sogar zu messen. Wie kommt es eigentlich, daß Wagners Musik mich depotenzirt, daß sie mir eine physiologische Ungeduld erregt, welche sich zuletzt in einem sanften Schweiße kundgiebt? Nach einem, höchstens nach zwei Akten Wagner laufe ich davon.— Man halte fest, daß jede Kunst, welche die Physiologie gegen sich hat, eine widerlegte Kunst ist ... Die Musik Wagners kann man physiologisch widerlegen ..

Der gute Mensch. Oder: die Hemiplegie der Tugend.— Für jede starke und Natur gebliebene Art Mensch gehört Liebe und Haß, Dankbarkeit und Rache, Güte und Zorn, Ja-thun und Nein-thun zu einander. Man ist gut, um den Preis, daß man auch böse zu sein weiß; man ist böse, weil man sonst nicht gut zu sein verstünde. Woher nun jene Erkrankung und ideologische Unnatur, welche diese Doppelheit ablehnt—, welche als das Höhere lehrt, nur halbseitig tüchtig zu sein? Woher die Hemiplegie der Tugend, die Erfindung des guten Menschen? Die Forderung geht dahin, daß der Mensch sich an jenen Instinkten verschneidet, mit denen er Feind sein kann, schaden kann, zürnen kann, Rache heischen kann ... Dieser Unnatur entspricht dann jene dualistische Conception eines bloß guten und eines bloß bösen Wesens (Gott, Geist, Mensch), in ersterem alle positiven, in letzterem alle negativen Kräfte, Absichten, Zustände summirend.— Eine solche Werthungsweise glaubt sich damit “idealistisch”; sie zweifelt nicht daran, eine höchste Wünschbarkeit in der Conception “des Guten” angesetzt zu haben. Geht sie auf ihren Gipfel, so denkt sie sich einen Zustand aus, wo alles Böse annullirt ist und wo in Wahrheit nur die guten Wesen übrig geblieben sind. Sie hält es also nicht einmal für ausgemacht, daß jener Gegensatz von Gut und Böse sich gegenseitig bedinge; umgekehrt, letzteres soll verschwinden und ersteres soll übrig bleiben, das Eine hat ein Recht zu sein, das Andere sollte gar nicht da sein ... Was wünscht da eigentlich? — —

Man hat sich zu allen Zeiten und sonderlich zu den christlichen Zeiten viel Mühe gegeben, den Menschen auf diese halbseitige Tüchtigkeit, auf “den Guten” zu reduziren: noch heute fehlt es nicht an kirchlich Verbildeten und Geschwächten, denen diese Absicht mit der “Vermenschlichung” überhaupt oder mit dem “Willen Gottes” oder mit dem “Heil der Seele” zusammenfällt. Hier wird als wesentliche Forderung gestellt, daß der Mensch nichts Böses thue; daß er unter keinen Umständen schade, schaden wolle ... Als Weg dazu gilt: die Verschneidung aller Möglichkeiten zur Feindschaft, die Aushängung aller Instinkte des ressentiment, der “Frieden der Seele” als chronisches Übel.

Diese Denkweise, mit der ein bestimmter Typus Mensch gezüchtet wird, geht von jener absurden Voraussetzung aus: sie nimmt das Gute und das Böse als Realitäten, die mit sich im Widerspruch sind (nicht als complementäre Werthbegriffe, was die Wahrheit wäre), sie räth die Partei des Guten zu nehmen, sie verlangt, daß der Gute dem Bösen bis in die letzte Wurzel entsagt und widerstrebt,—sie verneint thatsächlich damit das Leben, welches in allen seinen Instinkten sowohl das Ja wie das Nein hat. Nicht daß sie dies begriffe: sie träumt umgekehrt davon, zur Ganzheit, zur Einheit, zur Stärke des Lebens zurückzukehren: sie denkt es sich als Zustand der Erlösung, wenn endlich der eignen innern Anarchie, der Unruhe zwischen zwei entgegengesetzten Werth-Antrieben ein Ende gemacht wird.— Vielleicht gab es bisher keine gefährlichere Ideologie, keinen größeren Unfug in psychologicis als diesen Willen zum Guten: man zog den widerlichsten Typus den unfreien Menschen groß, den Mucker, man lehrte, eben nur als Mucker sei man auf dem rechten Wege zur Gottheit, nur ein Mucker-Wandel sei ein göttlicher Wandel ...
— Und selbst hier noch behält das Leben recht—das Leben welches das Ja nicht vom Nein zu trennen weiß—: was hilft es, mit allen Kräften den Krieg für böse zu halten, nicht schaden, nicht Nein thun zu wollen! man führt doch Krieg! man kann gar nicht anders! Der gute Mensch, der dem Bösen entsagt hat, behaftet, wie es ihm wünschbar scheint, mit jener Hemiplegie der Tugend, hört durchaus nicht auf, Krieg zu führen, Feinde zu haben, Nein zu sagen, Nein zu thun. Der Christ zum Beispiel haßt die “Sünde” .. Und was ist ihm nicht alles “Sünde”! Gerade durch jenen Glauben an einen Moral-Gegensatz von Gut und Böse ist ihm die Welt vom Hassenswerthen, vom Ewig-zu-Bekämpfenden übervoll geworden. “Der Gute” sieht sich wie umringt vom Bösen und unter dem beständigen Ansturm des Bösen, er verfeinert sein Auge, er entdeckt unter all seinem Tichten und Trachten noch das Böse:—und so endet er, wie es folgerichtig ist, die Natur für böse, den Menschen für verderbt, das Gutsein als Gnade (das heißt als menschenunmöglich) zu verstehen.— In summa: er verneint das Leben, er begreift, wie das Gute als oberster Werth das Leben verurtheilt ... Damit sollte seine Ideologie von Gut und Böse ihm als widerlegt gelten. Aber eine Krankheit widerlegt man nicht ... Und so concipirt er ein anderes Leben! ...

Die typischen Selbstgestaltungen. Oder: die acht Hauptfragen

Was ist vornehm?

Daß man sich beständig zu repräsentiren hat. Daß man Lagen sucht, wo man beständig Gebärden nöthig hat. Daß man das Glück der großen Zahl überläßt: Glück als Frieden der Seele, Tugend, comfort (englisch-engelhaftes Krämerthum à la Spencer) Daß man instinktiv für sich schwere Verantwortungen sucht. Daß man sich überall Feinde zu schaffen weiß, schlimmsten Falls noch aus sich selbst. Daß man der großen Zahl nicht durch Worte, sondern durch Handlungen beständig widerspricht.

Die Kriegerischen und die Friedlichen

Bist du ein Mensch, der die Instinkte des Krieges im Leibe hat? Und in diesem Falle bliebe noch eine zweite Frage: bist du ein Angriffskrieger oder ein Widerstandskrieger von Instinkt?

— Der Rest von Menschen, alles, was nicht kriegerisch von Instinkt ist, will Frieden, will Eintracht, will “Freiheit”, will “gleiche Rechte”—: das sind nur Namen und Stufen für Ein und dasselbe.

— Dorthin gehen, wo man nicht nöthig hat, sich zu wehren. Solche Menschen werden unzufrieden mit sich, wenn sie genöthigt sind, Widerstand zu leisten

— Zustände schaffen, wo es überhaupt keinen Krieg mehr giebt.

— Schlimmsten Falls sich unterwerfen, gehorchen, einordnen. Immer noch besser als Krieg führen. So räth es zum Beispiel dem Christen sein Instinkt.

Bei den geborenen Kriegern gibt es etwas wie Bewaffnung im Charakter, in der Wahl der Zustände, in der Ausbildung jeder Eigenschaft: die “Waffe” ist im ersten Typus, die Wehr im zweiten am besten entwickelt.

Die unbewaffneten, die Unbewehrten: welche Hülfsmittel und Tugenden sie nöthig haben, um es auszuhalten,—um selbst obzusiegen.

Vom Asketismus der Starken.

Aufgabe dieses Ascetismus, der nur eine Durchgangs-Schulung ist, kein Ziel: sich frei machen von den alten Gefühls-Impulsen der überlieferten Werthe. Schritt für Schritt seinen Weg gehen lernen zum “Jenseits von Gut und Böse”.

— Die Verachtung herausfordern und durch ein (unerrathbares) Lächeln aus der Höhe die Distanz trotzdem festhalten

— eine Anzahl Verbrechen, welche erniedrigen, auf sich nehmen, z.B. Gelddiebstahl, um sein Gleichgewicht auf die Probe zu stellen

eine Zeitlang nichts thun, reden, erstreben, was nicht Furcht oder Verachtung erregt, was nicht die Anständigen und Tugendhaften nothwendig in Kriegszustand versetzt,—was nicht ausschließt ...

das Gegentheil davon darstellen, was man ist (und besser noch: nicht gerade das Gegentheil, sondern bloß ein Anderssein: letzteres ist schwerer)

— auf jedem Seile gehn, auf jeder Möglichkeit tanzen: sein Genie in die Füße bekommen

— seine Ziele zeitweilig durch seine Mittel verleugnen,—selbst verleumden

— ein für alle Mal einen Charakter darstellen, der es verbirgt, daß man fünf sechs andere hat

— sich vor den fünf schlimmen Dingen nicht fürchten, der Feigheit, dem schlechten Ruf, dem Laster, der Lüge, dem Weibe —

15 [118]

Sprüche eines Hyperboreers.

Wir Hyperboreer, wir wissen gut genug, wie abseits wir leben. “Weder zu Wasser, noch zu Lande kannst du den Weg zu den Hyperboreern finden”: das hat Pindar schon von uns gewußt.

Jenseits des Nordens, des Eises, des Todes—unser Leben! unser Glück! ...

Große Dinge verlangen, daß man von ihnen schweigt oder groß redet: groß, das heißt cynisch und mit Unschuld.

Auch der Muthigste von uns hat nur selten den Muth zu dem, was er eigentlich—weiß ...

Man erholt sich in seiner wilden Natur am besten von seiner Unnatur,—von seiner Geistigkeit ...

Wie? ist der Mensch nur ein Fehlgriff Gottes? oder Gott nur ein Fehlgriff des Menschen?

Wir mißtrauen allen Systematikern, wir gehen ihnen aus dem Weg. Der Wille zum System ist, für uns Denker wenigstens, etwas, das compromittirt, eine Form der Unmoralität.

Das Weib, das ewig Weibliche: ein bloß imaginärer Werth, an den allein der Mann glaubt.

Der Mann hat das Weib geschaffen—woraus doch? Aus einer Rippe seines Gottes, seines “Ideals” ...

Man hält das Weib für tief—warum? Weil man nie bei ihr auf den Grund kommt. Aber das Weib hat gar keinen Grund: Es ist das Faß der Danaiden.
Das Weib ist noch nicht einmal flach.

Wer am besten lacht, der lacht auch zuletzt.

“Um allein zu leben, muß man ein Tier oder ein Gott sein”—sagt Aristoteles. Beweisen wir, daß man Beides sein muß ...

Müßiggang ist aller Philosophie Anfang. Folglich—ist Philosophie ein Laster?

Wie wenig gehört zum Glück! Der Ton eines Dudelsacks ... Ohne Musik wäre das Leben ein Irrthum.

Daß man gegen seine Handlungen keine Feigheit begeht! Daß man sie nicht hinterdrein in Stich läßt!—Der Gewissensbiß ist unanständig.

Die Ehe hat die längste Zeit das schlechte Gewissen gegen sich gehabt. Sollte man’s glauben?— Ja, man soll es glauben.

Alles, womit der Mensch nicht fertig zu werden weiß, Alles, was kein Mensch noch verdaut hat, der Koth des Daseins—war er bisher nicht unser bester Dünger? ...

Von Zeit zu Zeit eine Dummheit—oh wie einem sofort wieder die eigne Weisheit schmeckt!

Man muß Muth im Leibe haben, um sich eine Schlechtigkeit zu gestatten. Die “Guten” sind zu feige dazu.

Der Mann ist feige vor allem Ewig-Weiblichen: das wissen die Weiblein.

Was uns nicht umbringt—das bringen wir um, das macht uns stärker. Il faut tuer le Wagnerisme.

“Das waren Stufen für mich. Ich bin über sie hinaufgestiegen. Dazu mußte ich über sie hinweg. Aber sie meinten, ich wollte mich auf ihnen zur Ruhe setzen”.

“Alle Wahrheit ist einfach”: das ist eine zwiefache Lüge.

Alles, was einfach ist, ist bloß imaginär, ist nicht “wahr”. Was aber wirklich, was wahr ist, ist weder Eins, noch auch nur reduzirbar auf Eins.

Kann ein Packesel tragisch sein?— Daß man unter einer Last zu Grunde geht, die man weder tragen, noch abwerfen kann? ...

Unter Weibern.— “Die Wahrheit? Oh Sie kennen die Wahrheit nicht! ... Ist sie nicht ein Attentat auf alle unsere pudeurs?”

“Den Gleichen Gleiches, den Ungleichen Ungleiches—so spricht uns die Gerechtigkeit. Und was daraus folgt, Ungleiches niemals gleich machen.”

Wer seinen Willen nicht in die Dinge zu legen vermag, der legt wenigstens noch einen Sinn hinein: das heißt, er glaubt, daß ein Sinn bereits drin ist.

Der große Stil tritt auf in Folge der großen Leidenschaft. Er verschmäht es, zu gefallen, er vergißt es, zu überreden. Er befiehlt. Er will.

Künstler, wie sie zu sein pflegen, wenn sie ächt sind, bescheiden in ihren Bedürfnissen: sie wollen eigentlich nur Zweierlei ihr Brod und ihre Kunst—panem et Circen ...

Die posthumen Menschen werden schlechter verstanden, aber besser gehört als die zeitgemäßen. Oder, strenger: sie werden nie verstanden—und eben daher ihre Autorität!

Der gute Geschmack in psychologicis: wenn alle Moral-Maskerade unserer Natürlichkeit uns Widerstand macht, wenn auch im Seelischen nur die nackte Natur gefällt.

Man soll nicht unbescheiden sein: wählt man die Tugend und den gehobenen Busen, so soll man nicht auch zugleich die Vortheile der Langfinger haben wollen.

Die Tugend bleibt das kostspieligste Laster: sie soll es bleiben!

Der Mensch ist ein mittelmäßiger Egoist: auch der Klügste nimmt seine Gewohnheit wichtiger als seinen Vortheil.

Die Krankheit ist ein mächtiges Stimulans. Nur muß man gesund genug für das Stimulans sein.

Der vornehme Geschmack zieht auch der Erkenntniß Grenzen. Er will, Ein für alle Mal, Vieles nicht wissen.

Was ist Keuschheit am Mann? Daß sein Geschlechts-Geschmack vornehm geblieben ist; daß er in eroticis weder das Brutale, noch das Krankhafte, noch das Kluge mag.

Hat man sein Warum? des Lebens, so verträgt man sich fast mit jedem Wie? Der Mensch strebt nicht nach Glück, wie die Engländer glauben. —

Wie dürfte man den Mittelmäßigen ihre Mittelmäßigkeit verleiden! Ich thue, man sieht es, das Gegentheil: jeder Schritt weg von ihr führt—so lehre ich—ins Unmoralische ...

Unsere heiligsten Überzeugungen, unser Unwandelbares in Hinsicht auf oberste Werthe sind Urtheile unsrer Muskeln.

“Weißt du noch nicht, was man nöthig hat, um seine Kraft zu verzehnfachen?”—Anhänger?— Nullen!!

— Und wie Jeder, der zu viel Recht hat, mache ich mir nichts daraus, Recht zu behalten. (Schluss der Vorrede)

Sprüche eines Hyperboreers.

Wir Hyperboreer, wir wissen gut genug, wie abseits wir leben. “Weder zu Wasser, noch zu Lande kannst du den Weg zu den Hyperboreern finden”: das hat Pindar schon von uns gewußt.

Jenseits des Nordens, des Eises, des Todes—unser Leben! unser Glück! ...

Große Dinge verlangen, daß man von ihnen schweigt oder groß redet: groß, das heißt cynisch und mit Unschuld.

Auch der Muthigste von uns hat nur selten den Muth zu dem, was er eigentlich—weiß ...

Man erholt sich in seiner wilden Natur am besten von seiner Unnatur,—von seiner Geistigkeit ...

Wie? ist der Mensch nur ein Fehlgriff Gottes? oder Gott nur ein Fehlgriff des Menschen?

Wir mißtrauen allen Systematikern, wir gehen ihnen aus dem Weg. Der Wille zum System ist, für uns Denker wenigstens, etwas, das compromittirt, eine Form der Unmoralität.

Das Weib, das ewig Weibliche: ein bloß imaginärer Werth, an den allein der Mann glaubt.

Der Mann hat das Weib geschaffen—woraus doch? Aus einer Rippe seines Gottes, seines “Ideals” ...

Man hält das Weib für tief—warum? Weil man nie bei ihr auf den Grund kommt. Aber das Weib hat gar keinen Grund: Es ist das Faß der Danaiden.
Das Weib ist noch nicht einmal flach.

Wer am besten lacht, der lacht auch zuletzt.

“Um allein zu leben, muß man ein Tier oder ein Gott sein”—sagt Aristoteles. Beweisen wir, daß man Beides sein muß ...

Müßiggang ist aller Philosophie Anfang. Folglich—ist Philosophie ein Laster?

Wie wenig gehört zum Glück! Der Ton eines Dudelsacks ... Ohne Musik wäre das Leben ein Irrthum.

Daß man gegen seine Handlungen keine Feigheit begeht! Daß man sie nicht hinterdrein in Stich läßt!—Der Gewissensbiß ist unanständig.

Die Ehe hat die längste Zeit das schlechte Gewissen gegen sich gehabt. Sollte man’s glauben?— Ja, man soll es glauben.

Alles, womit der Mensch nicht fertig zu werden weiß, Alles, was kein Mensch noch verdaut hat, der Koth des Daseins—war er bisher nicht unser bester Dünger? ...

Von Zeit zu Zeit eine Dummheit—oh wie einem sofort wieder die eigne Weisheit schmeckt!

Man muß Muth im Leibe haben, um sich eine Schlechtigkeit zu gestatten. Die “Guten” sind zu feige dazu.

Der Mann ist feige vor allem Ewig-Weiblichen: das wissen die Weiblein.

Was uns nicht umbringt—das bringen wir um, das macht uns stärker. Il faut tuer le Wagnerisme.

“Das waren Stufen für mich. Ich bin über sie hinaufgestiegen. Dazu mußte ich über sie hinweg. Aber sie meinten, ich wollte mich auf ihnen zur Ruhe setzen”.

“Alle Wahrheit ist einfach”: das ist eine zwiefache Lüge.

Alles, was einfach ist, ist bloß imaginär, ist nicht “wahr”. Was aber wirklich, was wahr ist, ist weder Eins, noch auch nur reduzirbar auf Eins.

Kann ein Packesel tragisch sein?— Daß man unter einer Last zu Grunde geht, die man weder tragen, noch abwerfen kann? ...

Unter Weibern.— “Die Wahrheit? Oh Sie kennen die Wahrheit nicht! ... Ist sie nicht ein Attentat auf alle unsere pudeurs?”

“Den Gleichen Gleiches, den Ungleichen Ungleiches—so spricht uns die Gerechtigkeit. Und was daraus folgt, Ungleiches niemals gleich machen.”

Wer seinen Willen nicht in die Dinge zu legen vermag, der legt wenigstens noch einen Sinn hinein: das heißt, er glaubt, daß ein Sinn bereits drin ist.

Der große Stil tritt auf in Folge der großen Leidenschaft. Er verschmäht es, zu gefallen, er vergißt es, zu überreden. Er befiehlt. Er will.

Künstler, wie sie zu sein pflegen, wenn sie ächt sind, bescheiden in ihren Bedürfnissen: sie wollen eigentlich nur Zweierlei ihr Brod und ihre Kunst—panem et Circen ...

Die posthumen Menschen werden schlechter verstanden, aber besser gehört als die zeitgemäßen. Oder, strenger: sie werden nie verstanden—und eben daher ihre Autorität!

Der gute Geschmack in psychologicis: wenn alle Moral-Maskerade unserer Natürlichkeit uns Widerstand macht, wenn auch im Seelischen nur die nackte Natur gefällt.

Man soll nicht unbescheiden sein: wählt man die Tugend und den gehobenen Busen, so soll man nicht auch zugleich die Vortheile der Langfinger haben wollen.

Die Tugend bleibt das kostspieligste Laster: sie soll es bleiben!

Der Mensch ist ein mittelmäßiger Egoist: auch der Klügste nimmt seine Gewohnheit wichtiger als seinen Vortheil.

Die Krankheit ist ein mächtiges Stimulans. Nur muß man gesund genug für das Stimulans sein.

Der vornehme Geschmack zieht auch der Erkenntniß Grenzen. Er will, Ein für alle Mal, Vieles nicht wissen.

Was ist Keuschheit am Mann? Daß sein Geschlechts-Geschmack vornehm geblieben ist; daß er in eroticis weder das Brutale, noch das Krankhafte, noch das Kluge mag.

Hat man sein Warum? des Lebens, so verträgt man sich fast mit jedem Wie? Der Mensch strebt nicht nach Glück, wie die Engländer glauben. —

Wie dürfte man den Mittelmäßigen ihre Mittelmäßigkeit verleiden! Ich thue, man sieht es, das Gegentheil: jeder Schritt weg von ihr führt—so lehre ich—ins Unmoralische ...

Unsere heiligsten Überzeugungen, unser Unwandelbares in Hinsicht auf oberste Werthe sind Urtheile unsrer Muskeln.

“Weißt du noch nicht, was man nöthig hat, um seine Kraft zu verzehnfachen?”—Anhänger?— Nullen!!

— Und wie Jeder, der zu viel Recht hat, mache ich mir nichts daraus, Recht zu behalten. (Schluss der Vorrede)

biologische Isothermen

Was ist gut?— Alles, was das Gefühl der Macht, den Willen zur Macht, die Macht selbst im Menschen steigert.

Was ist schlecht?— Alles, was aus der Schwäche stammt.

Was ist Glück?— Das Gefühl davon, daß wieder die Macht gewachsen,—daß wieder ein Widerstand überwunden ward.

Nicht Zufriedenheit, sondern mehr Macht; nicht Frieden überhaupt, sondern mehr Krieg; nicht Tugend, sondern Tüchtigkeit (Tugend im Renaissance-Stile, virtù, moralinfreie Tugend).

Das was schwach und mißrathen ist soll zu Grunde gehn: oberster Imperativ des Lebens. Und man soll keine Tugend aus dem Mitleiden machen.

Was ist gefährlicher als irgend ein Laster?— Das Mitleiden der That mit allem Mißrathenen und Schwachen,—das Christenthum ...

* * *

Was für ein Typus die Menschheit einmal ablösen wird? Aber das ist bloße Darwinisten-Ideologie. Als ob je Gattung abgelöst wurde! Was mich angeht, das ist das Problem der Rangordnung innerhalb der Gattung Mensch, an deren Vorwärtskommen im Ganzen und Großen ich nicht glaube, das Problem der Rangordnung zwischen menschlichen Typen, die immer dagewesen und immer dasein werden.

Ich unterscheide einen Typus des aufsteigenden Lebens und einen anderen des Verfalls, der Zersetzung, der Schwäche.

Sollte man glauben, daß die Rangfrage zwischen beiden Typen überhaupt noch zu stellen ist? ...

Dieser stärkere Typus ist oft genug schon dagewesen: aber als ein Glücksfall, als eine Ausnahme,—niemals als gewollt. Vielmehr ist er gerade am besten bekämpft worden, verhindert worden,—er hatte immer die große Zahl, den Instinkt jeder Art Mittelmaß, mehr noch er hatte die List, die Feinheit, den Geist der Schwachen gegen sich und—folglich—die “Tugend” ... er war beinahe bisher das Furchtbare: und aus der Furcht heraus hat man den umgekehrten Typus gewollt, gezüchtet, erreicht, das Hausthier, das Heerdenthier, das kranke Thier, den Christen ...

* * *

Критика современных ценностей.

Либеральные институты
альтруизм морали.
социология.
проституция
брак
преступник

Жизнь «восходящая» и жизнь нисходящая: высшие свои потребности и та, и другая пишут для себя на скрижалях ценностей.

Как это выходит, что все до одной высшие ценности, в которые верят люди,

Во всех случаях, когда иметь ребенка — преступление: у хронических больных и неврастеников в третьей стадии, но когда, со своей стороны, любое вето, налагаемое на половое влечение, сводится исключительно к благим пожеланиям (— это влечение у такого рода обойденных жизнью нередко проявляется в прямо-таки отвратительной возбудимости), необходимо требовать, чтобы деторождение не допускалось. Подобного рода настоятельные и кардинальные требования почти неизвестны обществу. Тут недостаточно одного презрения, публичной диффамации как способа сдерживать в узде низменную слабость характера: против подобных преступлений надо было бы действовать без оглядки на сословие, чин и образование, посредством самых лютых денежных штрафов, а при необходимости и лишения свободы, изоляции. Пустить дитя в мир, жить в котором ты сам не имеешь права, — это хуже, чем отнять жизнь. Сифилитик, от которого рождается ребенок, кладет начало целой цепи ущербных жизней, он воплощает протест против жизни, он — пессимист на деле. Из-за него-то ценность жизни и впрямь снижается практически до нуля. —

Проституцию не отменят; есть даже причины желать, чтобы ее не отменили. Стало быть — ее надо облагородить:— надеюсь, понятно, что значит это «стало быть». Но отчего что-то становится презренным? Оттого, что его долгое время презирали. Поэтому впредь не следует презирать потаскух: тогда и у них не будет причины презирать самих себя. В конце концов, повсюду в этом отношении дело обстоит уже лучше, чем у нас: проституция во всем мире — вещь невинная и простая. В Азии есть культуры, где она даже пользуется большим почетом. Лежащее на ней позорное клеймо не имеет ничего общего с сутью дела — лишь благодаря противоестественности христианства оно налагается тою религией, что запятнала грязью даже само половое влечение!.. La fille canaille — это специальность христианства: но и Европа представляет собою почву, благодатную для ее роста, а уж европейские мегаполисы суть места, где она произрастает пышнее всего... Вот вопрос-то: благодаря чему столица новогерманской империи явно занимает первое место в искусстве делать девиц гулящими девками?.. Вопрос-то позволительный, да стыдно ответить на него по-немецки...

Критика философии.

1.

Искусство Вагнера было подобно извержению: оно было последним нашим великим событием в искусстве. И как вулканически все бушует с тех пор повсюду! Прежде всего — очень громко: нынче слух уж не для того, что прежде, — чтобы понимать!.. Слух-то есть — но едва ли не для того, чтобы больше ничего не понимать!.. Остается непонятым главным образом сам Вагнер. Он и по сей день — terra incognita. И покамест его боготворят. А вот есть ли еще желание его понимать? Типичный вагнерианец, существо в любом отношении квадратное, в Вагнера верует: и притом наверняка в квадратного Вагнера ... но Вагнер был каким угодно, только не квадратным — Вагнер был «вагнеровским». Я спрашивал себя, да есть ли на свете вообще человек современный, хворенький, беспринципный и достаточно пронырливый, чтобы считаться подготовленным к проблеме «Вагнер»? Если где и есть, так только во Франции: Ш. Бодлер, к примеру. Может быть, и братья Гонкуры. Авторы «Фаустины» уж наверное разгадали бы кое-что в Вагнере ... да им не хватало глубокого понимания музыки. Но разве не было ясно, что музыканты все до одного — отнюдь не психологи? Нежелание знать что-нибудь из этой сферы подразумевает само их ремесло — нет, даже дух их ремесла ... они перестали бы себе доверять, если бы разгадали себя ... Словам и понятиям они не зря говорят «прощай» — это стремление к бессознательности ... Отсюда следует нечто удручающее: либо человек — музыкант, и тогда он не понимает господ музыкантов (включая и самого себя), но зато понимает музыку. Или же он — психолог: и тогда он, скорее всего, недостаточно понимает музыку, а стало быть, и господ музыкантов ... А это уж антиномия. И потому до сего дня музыканту остается только болтать о Бетховене с таким же успехом, как и о Вагнере.

2.

К счастью, Вагнер был музыкантом лишь в ничтожно малой степени: Вагнер как целое был чем угодно другим, только не музыкантом, а даже, скорее, его противоположностью. В его лице на немцев свалился самый необычайный гений драмы и театра, какой когда-либо у них был. В Вагнере ничегошеньки не понимает тот, кто не понимает его с этой стороны. Неужто Вагнер был немцем, обладая именно такими инстинктами?.. Но ведь очевидно противоположное. Великие мужи выпадают немцам в виде исключений и даже нарушений их правил: Бетховен, Гёте, Бисмарк, Вагнер — четыре наших последних великих мужа — из них из всех можно строжайшим образом вывести то, что в основе своей — ненемецкое, вненемецкое, антинемецкое...

3.

Вагнер был музыкантом в столь малой степени, что принес в жертву все законы музыки, а, говоря точнее, музыкальный стиль вообще, чтобы сделать из нее своего рода риторику, средство выражения, усиления, суггестии, психологической живописности. Вагнерова музыка, если судить о ней не с точки зрения театральной зрелищности и театральной солидности, а как о чистой музыке, — это просто скверная музыка, это чудовищная музыка: я еще не встречал никого, кто этого не знал бы. Простаки думают, будто льстят ему, заявляя, что Вагнер-де создал драматический музыкальный стиль. Этот «драматический стиль», говоря без околичностей, возвел в принцип бесстилие, противостилие, стилевую импотенцию: понятая так, драматическая музыка — это всего лишь синоним «сквернейшей музыки из всех возможных»... Обижает Вагнера тот, кто хочет сделать из него музыканта.

4.

Музыка Вагнера сама по себе невыносима: для спасения от нее потребовалась драма. И тогда как-то внезапно начинаешь понимать, что даже такое, словно бы изрезанное и сведенное к простейшим основам искусство может быть магичным! У Вагнера есть какое-то жутковатое понимание всего простейшего в воздействии, какое оказывает музыка: его без преувеличения можно назвать величайшим мастером гипноза — и это даже в нашу эпоху дураков и кудесников. Он извивается, он изощряется, он кружит, он делает пассы — и его понимают ... и вот уж бабенки цепенеют ... Вагнер как музыкант не имеет ни малейшего представления о какой-то там совести музыканта: он хочет воздействовать, он делает ставку на оптику миража ... Нет ничего более чуждого ему, чем тайные монологи чего-то божественного в музыке Бетховена, чем самоизлучение одиночества в звуке, чем стыдливость даже в самораскрытии ... Вагнер не знает сомнений, как не знал сомнений Шиллер, как не знают сомнений все люди театра: если надо, он использует веру слушателя в то, что тот слышит как раз такую, другую музыку, — он делает ее. И нам кажется, будто он ее и впрямь делает: обманываемся даже мы, циники ... После-то мы хорошо понимаем, что обмануты: но что человеку театра до какого-то «после»!.. На его стороне — настоящее: Вагнер абсолютно убедителен. «У Вагнера нигде не найти настоящего контрапункта», — говорит это «после». Да уж ладно! Мы же в театре, и довольно только верить в то, что таковой у него есть...

5.

Воздействие вагнеровского искусства глубоко, но прежде всего — это искусство давит: а почему так? Дело тут отнюдь не в музыке, как можно понять из сказанного раньше: мы попросту не выдержали бы этой музыки, если б уже не были захвачены в плен чем-то совсем другим, словно бы утратив свободу. Это другое — вагнеровский пафос, в придачу к коему он просто присочинил свою музыку. Есть в этом пафосе чудовищная убедительность, от него перехватывает дыханье, он не позволяет исчезнуть какому-то предельному ощущению; есть и ужасающая продолжительность воздействия этого пафоса, которой Вагнер нас побеждает и будет побеждать всегда — а напоследок и вовсе заставит поверить в свою музыку ... Да разве бывают гении с таким пафосом? Или хотя бы только могут быть?.. До сих пор под гением художника понимали его подчиненную закону величайшую свободу, его божественную легкость, его беспечность в самом трудном. Дозволительно ли говорить: «Вагнер тяжел, тяжел, как гиря, — стало быть, не гений»? Но, может быть, несправедливо возводить легкостопие на степень божества. Другой вопрос, недвусмысленный ответ на который очевиден, гласит: разве можно назвать Вагнера с его вот таким именно пафосом — немецким? немцем? Да ни за что на свете! Уж скорее — исключением из всех исключений..!

6.

Чувствительность Вагнера — не немецкая: тем более немецкая повадка у его духовного склада и образа мыслей. Мне прекрасно известно, почему немецким юношам так неописуемо приятно у него в гостях, посреди всей этой вагнеровской глубины, разнообразия, полноты, своеволия, духовной необязательности: ведь там они — как у себя дома! Изнывая от восторга, слышат они, как мягкий рокот доносит из неимоверной дали великие символы и загадки. И их не раздражает, если то и дело на душу накатывает что-то серое, мерзкое и холодное: они ведь все как один сроднились со скверной погодой, с немецкой погодой!.. Они не чувствуют нехватки того, что зияет нехваткою для нас, других: остроумия, огня, изысканности; логики широкого охвата; духовного задора; непомраченности; сверкающего неба с его созвездиями и переливами света...

7.

Чувствительность Вагнера не имеет отношения к Германии: но ее можно различить в ближайших родственниках Вагнера, во французских романтиках. Страстность, как ее понимает Вагнер, в любом смысле противоположна «свободомыслию страсти», если пользоваться выражением Шиллера, присущей немецко-романтической чувствительности. Шиллер — настолько же немец, насколько Вагнер — француз. У его героев, у его Риенци, Тангейзера, Лоэнгрина, Тристана, Парсифаля, без сомнения, есть в жилах кровь — да только кровь уж точно не немецкая! Ну а уж коли они полюбят, эти герои, — что ж, станут они любить немецких барышень?.. В этом я не уверен — а еще больше не уверен я в том, что они полюбят именно вагнеровских героинь, этих бедняжек, этих подопытных кроликов для всякого рода невротически-гипнотически-эротических экспериментов парижских психиатров! А заметил кто-нибудь, что ни одна из них не рожала? Да они просто не могут!..

8.

Нынче предпочитают все больше помалкивать о том, скольким Вагнер обязан Франции, насколько он сам — парижанин. Художническое честолюбие широкого размаха — даже оно у Вагнера французское... А большая опера! А состязание с Мейербером! И притом средствами самого Мейербера! Да что в этом немецкого?.. А напоследок возьмем и самое главное: что характеризует вагнеровский артистизм? — гистрионизм, переложение всего на язык сцены, искусство etalaqe, стремление произвести впечатление ради самого впечатления, дух исполнительства, выставительства, подражательства, изображательства, многозначительства, притворительства: это что — немецкого кроя талант в каком бы то ни было жанре?.. Тут — увы, нам это слишком хорошо известно! — по сию пору было наше слабое место, и негоже нам делать хорошую мину при плохой игре!.. А ведь это все — дух Франции...

Романтизм

Натурализм

Не обмануться бы нам! Время бежит вперед — и нам хотелось бы думать, будто бежит вперед и все, что в нем ... будто развитие — это развитие поступательное ... Но это видимость, соблазняющая даже самых искушенных: ведь девятнадцатое столетие ничуть не продвинулось вперед в сравнении с шестнадцатым, а немецкий дух 1888 года — шаг назад от немецкого духа года 1788-го ... «Человечество» не шагает вперед — оно даже не существует ... Обобщающий взгляд дает картину какой-то чудовищной экспериментальной мастерской, где удается лишь кое-что, рассеянное по всем эпохам, а насмарку идет неисчислимо многое, и тут нет никакого порядка, логики, связи и обязательности ... Как мы могли не распознать, что пришествие христианства — это декаданс?.. Что немецкая Реформация — рецидив болезни христианского варварства?.. Что революция разрушила инстинкт великой организованности, возможность общества «как такового»?.. Человек не представляет собою прогресса в отношении животного: цивилизованный неженка — уродец в сравнении с арабом или корсиканцем; китаец — удачный тип, к тому же он долговечнее европейца ...

Иисус: Достоевский

Я знаю лишь одного психолога, жившего в мире, где возможно христианство, где в любой момент может появиться какой-нибудь Христос ... Это Достоевский. Он разгадал Христа — и инстинктивно пуще всего остерегался представлять себе этот тип с вульгарностью, свойственной Ренану ... А в Париже-то думают, будто Ренан страдает чрезмерной тонкостью!.. Да можно ли впасть в более злополучное заблуждение, превращая Христа, который был идиотом, в гения? Выдумывая для Христа, полной противоположности героизма, роль героя?

Что такое трагическое.

Я уже не раз затрагивал больной вопрос — огромное непонимание, проявленное Аристотелем, полагавшим, будто сущность трагических аффектов заключается в двух подавляющих человека аффектах — страха и сострадания. Будь правда на его стороне, трагедия представляла бы собой опасное для жизни искусство: тогда следовало бы предостерегать от нее как от чего-то безусловно вредного и сомнительного. Искусство, на самом деле являющее собою великий стимул к жизни, упоение жизнью, волю к жизни, в этом случае, на службе тенденции упадка, словно служанка пессимизма, угрожало бы здоровью. (Ведь мысль Аристотеля, думавшего, по всей видимости, что человек «очищается» от этих аффектов через их возбуждение, попросту неверна.) То, что по привычке вызывает страх или сострадание, — то и дезорганизует, обессиливает, лишает мужества; а если бы, положим, Шопенгауэр оказался прав в том, что из трагедии следует выводить резиньяцию, то есть безропотный отказ от счастья, от надежды, от воли к жизни, то это было бы искусство, в котором искусство отрицает само себя. Тогда трагедия была бы равнозначна процессу разложения, в котором инстинкты жизни разрушались бы уже в самом инстинкте искусства. Христианство, нигилизм, трагическое искусство, физиологический декаданс — все это подало бы друг другу руки, все это тут же добилось бы победы, все это погнало бы друг друга вперед — вниз!.. Трагедия была бы симптомом упадка.

Эту теорию можно опровергнуть самым хладнокровным из всех способом: измеряя воздействие трагической эмоции посредством динамометра. И мы получим тот результат, который психологически неразличим только для этих до предела завравшихся систематизаторов: а именно, что трагедия — это tonicum. И если Шопенгауэр этого понять не желал, если он определял общую депрессию как трагическое состояние, если он намекал грекам (которые, к его досаде, не впадали в «резиньяцию»...) на то, что они отнюдь не вершина мировоззрения, — то это все — parti pris, логика системы, фальшивка систематизатора: одна из тех злостных фальшивок, что шаг за шагом погубила Шопенгауэру всю его психологию (он, который прихотливо-насильственно перевернул понимание гения, самого искусства, морали, языческой религии, красоты, познания и почти всего...)

Аристотель

Аристотелю хотелось, чтобы трагедию можно было понять как слабительное средство от сострадания и страха, как полезную разрядку двух чрезмерно скопившихся болезненных аффектов...

Другие аффекты действуют укрепляюще, и лишь два угнетающих (а по этой причине они особенно вредоносны и губительны для здоровья) — сострадание и страх — должны быть, по Аристотелю, выведены из человека посредством трагедии, словно посредством слабительного: трагедия, сверх всякой меры возбуждая эти опасные состояния, избавляет человека от них — она исправляет его. Трагедия — курс лечения от сострадания.

Вы нынче — единственный музыкант, пишущий музыку, которая мне по сердцу: справедливо ли прилагать к Вам все то, что у меня на сердце против нынешней музыки?

Вкус к музыке Вагнера компрометирует. Говорю так, исключая при этом себя,— я-то себя уж скомпрометировал.

К критике Вагнера.

Некое предисловие

Я имею счастье — а вместе с тем, быть может, даже и честь — после целых тысячелетий блужданий и заблуждений вновь отыскать путь, ведущий к некоему Да и некоему Нет.

Я учу говорить Нет всему, от чего человек слабеет, что обессиливает его.

Я учу говорить Да всему, что сообщает силу, что ее собирает, что гордость

До сей поры никто не учил ни одному, ни другому: учили добродетели, самоотречению, состраданию, учили даже отрицать жизнь ... Все это — ценности утомленных.

Длительные раздумья над физиологией утомления побудили меня задаться вопросом, сколь далеко мнения утомленных проникли в мир ценностей.

Ответ, к которому я пришел, был предельно обескураживающим — даже для меня самого, знающего толк во всем странном: я обнаружил, что все высшие ценностные суждения, захватившие господство над человечеством, по крайней мере над одомашненным человечеством, восходят к мнениям утомленных.

Я нахожу в первую голову необходимым учить о том, что преступление, целибат, болезнь — последствия утомления ...

Я извлек эти разрушительные тенденции на свет из-под священнейших слов; Богом назвали то, что обессиливает, что учит бессилию, что заражает бессилием ... я нашел, что «добрый человек» — это форма самоутверждения декаданса.

Я понял, что та добродетель, о которой еще Шопенгауэр учил, будто она — высшая, единственная, будто она составляет основу всех прочих добродетелей — а это будет как раз сострадание, — гораздо опаснее, нежели любой порок. До основания перечеркнуть процесс отбора лучших из рода, его очищение от отребья — вот это-то до сих пор par excellence и называлось добродетелью ...

Расы, породы гибнут не из-за порока, а из-за своего невежества: они гибнут, потому что не распознают утомления как именно утомления: физиологическая путаница — причина всяческого зла, поскольку утомленные склонили инстинкт расы упрятывать самое лучшее и «по этой причине» утрачивать центр тяжести ... Пасть ниц — отвергнуть жизнь: надо же было — воспринять такое как подъем, как просветление, как обожествление.

Добродетель — наше величайшее недоразумение.

Проблема: как утомленные дошли до того, что уже диктуют законы ценностям?

Иначе говоря, как они пришли к власти, они, самые ничтожные?.. Познай историю! Как животный инстинкт человека доходит до того, чтобы перевернуться с ног на голову?..

Хотелось бы мне уточнить понятие «прогресс», да я боюсь, что для этого мне придется бросить вызов прямо в лицо современным идеям (— утешает меня лишь то, что лиц у них нет — есть только личины ...

Больные члены необходимо ампутировать: первейшая мораль общества.

Исправление инстинктов: их избавление от невежества ...

Презираю тех, которые требуют от общества, чтобы оно обезопасило себя от своих вредителей. Этого далеко не достаточно. Общество — это тело, ни одному члену которого нельзя болеть, если оно не хочет вообще попасть в беду: больной, гниющий член необходимо ампутировать, и я назову своими именами подлежащие ампутации типы в обществе ...

Следует отдать должное злому року, тому року, что говорит слабому: погибни ...

Богом назвали противление року, — то, что испортило человечество, то, из-за чего оно загнило ... Не должно упоминать имени Божьего всуе ...

Мы уничтожили почти все психологические понятия, за которые цеплялась прежняя психология, — а это значит, и философия!

мы не признаем, что существует воля (не говоря уж о «свободной воле»).

мы не признаем сознание как единство и способность.

мы не признаем, что мыслится (ведь у нас нет ни того, что мыслит, ни равным образом и того, что мыслится

мы не признаем, что существует какая-то реальная каузальная связь между мыслями — в том смысле, в каком в нее верует логика



Мое сочинение обращено против всех естественных типов декаданса: я в самом полном объеме изучил феномены нигилизма

то есть прирожденных разрушителей

Простите меня! Все это — старая песня образца 1830-го. Вагнер верил в любовь, как и все романтики этого буйного и оголтелого десятилетия. Что ж от этого осталось? Безумное обожествление любви, а заодно и необузданности, даже преступления — каким фальшивым все это кажется нам сегодня! И всего раньше — каким поношенным и ненужным! Мы стали более взыскательными, суровыми, нетерпимыми к такой вульгарной психологии, которая к тому же и вообще мнила себя «идеалистической»,— даже более циничными в отношении к этой лжи и романтике «прекрасных чувств» —

Нужно быть уж очень отсталым (или отойти вспять), чтобы сегодня еще верить в то, что существует проблема Вагнера! Не говоря о вагнерианках!

Это все — хворый народец, несмотря на все свое чванное богатырство ... Вы заметили, что ни одна из них никогда не рожала? Да они просто не могут ... А уж коли появится исключение, то за что хватается Вагнер, дабы мы поверили в то, что это — и впрямь исключение?.. Вы догадываетесь — — только в этом пункте Вагнер и исправил древнее сказание ...

Неужели для Вас выносимы вагнеровские герои? Все эти невозможные типы, какими он их вывел на сцену и положил на музыку? С первобытными мышцами и нервами послезавтрашнего дня? Герои — но при этом нервные! Да любой физиолог скажет на это: так не бывает!

Ну да — тем самым он не дал отвернуться от себя женщинам от мала до велика: они таких героев любят, они любят, может быть, даже невозможное ...

И уж, конечно, они любят белокурых святых — тип Парсифаля: все то, в чем есть доисторическая чувственность ... Сколько же нежного любопытства инспирирует такой вот случай! Какое безоглядное одобрение он разрешает!.. Словом, Бомарше подарил женщинам своего Керубино, Вагнер — своего Парсифаля ... «Он оказался» умнее —

Христианство ...
абсолютно определенное Нет ...

Что я не прощаю Вагнеру его «Парсифаля» по некоторой иной причине, об этом Вы знаете. Это вопрос добросовестности — и, если хотите, иерархии. Все зависит от того, кто на какой стороне.

Кто сегодня кажется мне двусмысленным в своем отношении к христианству, тот, по-моему, безнадежен. Порядочность тут может состоять только в одном: в безусловном Нет, в несогласии и в мыслях, и на деле ... Кто скажет мне, что существует что-нибудь еще более развенчанное, что-нибудь столь же окончательно осужденное всяким высшим чувством ценности, как христианство? Распознать в нем совращение как именно совращение, распознать в нем великую опасность, путь, ведущий к небытию, но умеющий преподносить себя как путь к Божеству, а пресловутые вечные ценности распознать как ценности клеветнические, — чем же еще нам и гордиться, в чем же еще может заключаться наша заслуга перед двумя тысячелетиями?..

Философ

Серьезность.

* *

А вся эта глубокая серьезность: разве она уже не сама по себе — болезнь? И первый случай обезображивания?

Склонность к безобразному пробуждается одновременно с пробуждением серьезности; воспринимая вещи всерьез, человек уже их искажает ...

Пускай кто-нибудь попробует принять женщину всерьез: какой безобразной тотчас предстанет и первейшая красавица!..

* *

Трудно сохранить тут серьезность. В таких делах невозможно разбираться с похоронным выражением на лице ... И как раз добродетели от роду присущи такие жесты, что надо страдать несварением желудка, дабы вопреки всему поддерживать ее достоинство.

* *

Смех — вот в общем и целом если не самый благоразумный, так по крайней мере самый мудрый ответ на подобные вопросы ...

Христианство

До сей поры на христианство всегда нападали не просто робко, а прямо-таки неверно. Покуда мораль христианства не воспринимается как главное преступление против жизни, его защитникам обеспечены сильные козыри. Вопрос об одной только «истинности» христианства, будь то в отношении бытия его Бога или историчности легенды о возникновении его самого, не говоря о христианской астрономии и естествознании, — дело совершенно побочное, покуда не затронут вопрос о ценности христианской морали. Годится ли на что-нибудь мораль христианства, или она — стыд и срам, несмотря на все священное достоинство, каким обладает его искусство совращения? Для проблемы истинности всегда найдется какая-нибудь темная нора; в конце концов, верующие из верующих могут пользоваться логикой неверующих из неверующих, чтобы получить право на объявление некоторых вещей неопровержимыми — на том основании, что они-де за пределами способов всякого опровержения (— такая уловка ныне зовется «кантовским критицизмом» —

К плану.

Целомудрие.

VII

В случае индусских жрецов следует принять во внимание не только свойственную всем жрецам злобу к чувственности (— как раз в этом-то они все сходятся: чувственность для них — личный враг). Главное то, что лишь крайняя строгость в этом отношении поддерживает весь созданный ими порядок — понятие каст, дистанцию между ними, чистоту каст ...

Они требуют брака со всею строгостью и, подобно китайцам, являют собою полнейшую противоположность европейской дряблости: они считают, что иметь сына — религиозный долг каждого, а личное спасение человека на том свете зависит для них от того, есть ли у него сын. Трудно переоценить значение подобных взглядов, взглядов в сто раз более достойных и серьезных, чем, к примеру, тех, что имеются на сей счет у христианства. В нем брак считается просто соитием и ничем больше — уступкой человеческой слабости и чем-то pis aller всяческого блуда.

К этой сквернейшей из всех возможных музыке, к этой авантюрно несущейся вперед от такта к такту взвинченности, бесформенности, делающей вид, будто она — страсть, а на деле — нижайшая ступень эстетического одичания, — к ней я не знаю снисхождения: с этим надо покончить.

Ренессанс и Реформация

Что доказывает Ренессанс? Что царство «индивидуума» может быть только недолгим. Слишком велико расточительство; нет даже возможности собирать, накапливать, а на пятки уже наступает утомление. То были времена, когда все тратилось попусту, когда растрачивалась даже способность собирать, копить, откладывать одно сокровище за другим ... И даже противники подобных движений вынуждены были бессмысленно растрачивать силы; даже они изнемогали, сходили на нет, высыхали до дна.

В Реформации мы имеем иссушающий и вульгарный дубликат итальянского Ренессанса, возникший по сходным мотивам, с тою только разницей, что на отсталом, на не вышедшем из пошлости Севере им пришлось облачиться в религиозные одежды, — там понятие о более высокой жизни еще не отделилось от понятия жизни религиозной.

В Реформации индивидуум тоже стремится к свободе; «каждый будь себе священником сам» — это тоже формула вольнодумия. А на деле довольно было одного только слова — «евангельская свобода», и вот уж все инстинкты, не без оснований укрывавшиеся во мраке, как с цепи сорвались, как по команде подняли голову самые зверские потребности, все стало казаться оправданным ... Тогда остерегались понимать, о какой свободе, в сущности, шла речь, на себя же старались не смотреть ... Но как ни зажмуривали глаза, как ни смазывали уста елеем восторженных речей, это не помешало рукам хватать все, что плохо лежит, не помешало брюху стать Богом «Евангелия свободы», не помешало всем страстям мстительности и зависти удовлетворить свое ненасытное бешенство ... Это длилось какое-то время; потом настало утомление, совершенно так же, как оно настало и на юге Европы; и здесь это была опять-таки пошлая разновидность утомления, некое всеобщее ruere in servitium ... В Германии настал век непристойности ...

Сравнение индусского кодекса законов с христианским необходимо; нет лучшего способа проникнуться пониманием незрелости и дилетантства христианского поползновения в целом.

15 [24]

IX

IX

Если благодаря упражнению, длящемуся на протяжении целого ряда поколений, мораль оказывается словно бы сложенной в копилку, — а с нею и тонкость, предусмотрительность, смелость, справедливость, — то общая сила этой накопленной добродетели излучается даже вплоть до сферы, где порядочность — вещь наиболее редкостная: до сферы ума.

Во всяком росте сознательности выражается некоторое недомогание организма: надо рискнуть на что-то новое, но того, что есть, для этого не хватает, а отсюда натужность, напряженность, чрезмерная раздражительность: вот это и есть рост сознательности ... Гений живет инстинктом; доброта тоже. Действие совершенно, только если оно инстинктивно. Даже если судить с точки зрения морали, всякое мышление, протекающее сознательно, — это просто потуги и, как правило, антипод морали. Научная порядочность сразу же повисает в воздухе, как только мыслитель принимается резонерствовать: надо бы его проверить, надо бы взвесить со скрупулезной точностью и самых мудрых, заставив их читать мораль ...

Можно ведь доказать, что всякое мышление, если оно протекает сознательно, окажется и на гораздо более низкой ступени нравственности, нежели мышление того же человека, когда им руководят инстинкты.

Наиболее редкостное качество у философов — интеллектуальная порядочность: утверждают ли они противоположное или и сами так думают. Но их ремесло само по себе уже предполагает, что принимаются только строго определенные истины; они знают, что надо доказывать, они чуть ли не ощущают себя философами, лишь если приходят к согласию насчет этих «истин». В их числе, к примеру, моральные истины. Однако же вера в мораль — это еще отнюдь не доказательство моральности верующего: бывает — и случай философов как раз относится сюда, — что такого рода вера уже и есть неморальность.

Нынче, когда на виноградниках немецкого духа свирепствует риноксера

у чьей груди ученая молодежь вкушает нынче молоко науки, профессора и прочие возвышенные кормилицы

Во все эпохи «прекрасные чувства» принимали за аргументы, «вздымающуюся грудь» — за мехи, раздуваемые божеством, убеждение — за «критерий истины», затруднительное положение оппонента — за сомнительность его мудрости: эта лживость, эта чеканка фальшивой монеты проходят через всю историю философии. И ни у кого, исключая почтенных, но весьма малочисленных скептиков, нельзя приметить ни следа инстинкта интеллектуальной порядочности. А напоследок Кант в простоте душевной попытался придать наукообразный вид этой порче мыслителей: он изобрел понятие «практического разума» — особого разума, когда уже не надо беспокоиться о разумности, коль скоро слово берут запросы сердца, говорит мораль, говорит долг

Декаданс Х

Не следует смешивать два типа морали: одну мораль, с помощью которой сохранивший здоровье инстинкт оборачивается против начинающегося декаданса, и другую мораль, с помощью которой как раз этот самый декаданс себя оформляет, оправдывает и толкает себя еще глубже вниз ... Первая обыкновенно бывает стоической, суровой, тиранической — такого рода тормозящей моралью был и сам стоицизм, вторая — мечтательной, сентиментальной, исполненной таинственности: на ее стороне бабы и «прекрасные чувства».

Декаданс

«Избавление от всяческой вины».

Говорят о «большой несправедливости» общественного договора — как будто то обстоятельство, что один родился в хороших условиях, а другой — в дурных, уже само по себе какая-то несправедливость; а не то и вовсе, будто несправедливость — что один родился, наделенный такими качествами, а другой — другими. Со стороны наиболее искренних из этих врагов общества доносятся заявления: «Мы и сами, со всеми нашими скверными, болезненными и преступными наклонностями, в которых готовы признаться, — лишь неизбежные следствия извечного угнетения сильными слабых»; они записывают свой характер на счет совести высших сословий. И угрожают, сердятся, проклинают; становятся добродетельными от негодования — никто не хочет быть дурным человеком, сволочью просто так ... Эту позу, изобретение последних десятилетий, еще называют, сколько я слышал, пессимизмом, да к тому же пессимизмом негодования. Тут притязают на то, чтобы судить историю, лишить ее свойственной ей фатальности, найти витающую за нею ответственность, а в ней самой — виновных. В этом-то все и дело: нужны виновные. Обойденные жизнью, декаденты всякого рода восстают на себя и нуждаются в жертвах, дабы не пришлось утолять свою жажду разрушения за счет себя самих (что вообще-то, вероятно, было бы не лишено смысла). Для этого им нужна видимость права, то есть теория, по которой они имели бы право сваливать факт своего существования, своеобразия своей натуры на какого-нибудь козла отпущения. Этим козлом отпущения может быть Бог — в России хватает таких атеистов из ressentiment'a — или общественный строй, или воспитание, или школа, или евреи, или знать, или баловни жизни всякого рода вообще. «Родиться в хороших условиях — преступление: ведь из-за этого другие теряют свою долю, оттесняются, обрекаются на порок, даже на труд» ... «Я жалок, да — но я-то тут ни при чем! А кто-то ведь должен быть при чем, иначе жить невозможно!» ... Короче говоря, пессимизм негодования выискивает ответственных, чтобы насладиться приятным чувством — чувством отмщения ... Из древних еще Гомер считал, что оно «сладостней меда». —

2.

В том, что к такого рода теории уже не проявляют разборчивости, то бишь не встречают ее презрением,— заслуга изрядной порции христианства, которая все еще есть у нас у всех в крови: и вот мы терпим некоторые вещи только оттого, что от них издали доносится душок христианства ... Социалисты взывают к христианским инстинктам, и это еще самая тонкая из их уловок ... Мы приучены христианством к суеверному понятию «души», к «бессмертной душе», к душе-монаде, которая-де у себя дома где угодно, только не здесь, и лишь случайно как бы ниспала в те или иные условия, в «земную юдоль», став «плотью», — но это не затронуло ее сути и уж заведомо на нее никак не повлияло. Общественные, семейственные, исторические условия для души — лишь те или иные положения, скорее затруднительные; в любом случае она — не их рук дело. В таком понимании индивидуум делается трансцендентным и потому притязает на какую-то нелепую важность. На деле же лишь христианство спровоцировало индивидуума взять на себя роль судьи над всеми и каждым и чуть ли не вменило ему в обязанность манию величия: ведь нужно отстаивать вечные права перед лицом всего временного и условного! Что там государство! Что там общество! Что там законы истории! Что там физиология! Тут возвещает о себе то, что за пределами становления, — вечная основа всей истории, тут возвещает о себе нечто бессмертное, нечто божественное — душа! Второе, не менее безумное понятие христианства, еще глубже въевшееся в плоть нынешнего мира,— это понятие равенства душ перед Богом. В нем уже содержится прототип всех теорий равных прав. Сперва человечество научили бессмысленно бормотать о равенстве на религиозный лад, а потом навязали в виде морали — и что ж тут странного, если в итоге человек начинает относиться к нему сугубо серьезно, усваивает его практически! Иначе говоря, политически, демократически, социалистически, негодующе-пессимистически ... Всюду, где шли поиски ответственных, их искал инстинкт отмщения. За тысячелетия этот инстинкт отмщения в такой степени завладел человечеством, что им отмечены всяческая метафизика, психология, историческая теория, но прежде их всех — мораль. Когда человек начал мыслить, он привносил в предметы своего мышления бациллу отмщения. Он заразил им даже Бога, он лишил невинности сущее в целом, усматривая исток любого конкретного сущего в воле, в намерениях, в поступках, за которые надо отвечать. Все учение о воле, эта роковая подделка прежней психологии, было изобретено главным образом для целей отмщения. А тем, что взяло на себя ручательство за достоинство, власть, истинность этого понятия, была общественная полезность наказания. Отцов-основателей наиболее древней психологии — психологии воли — следует искать в тех сословиях, в руках которых было право карать, и прежде всего — в сословии жрецов, возглавлявших древнейшие общества: они стремились обеспечить себе право осуществлять отмщение — или оставить такое право отмщения за Богом. Для этого понадобилась идея о человеческой «свободе»; для этого понадобилась идея о волевой обусловленности любого поступка, о том, что источник любого поступка — в сознании. Уже в одних только этих идеях законсервирована вся старая психология. Сегодня, когда Европа как будто двинулась в противоположном направлении, а уж мы, непомраченные, и подавно всеми силами пытаемся изгнать, изъять, изгладить из мира понятие вины и понятие наказания, когда наши величайшие усилия направлены на то, чтобы очистить от этой грязи психологию, мораль, историю, природу, общественные институты и санкции, даже Бога, — в ком надо нам видеть своих самых естественных антагонистов? Да как раз в тех апостолах отмщения и ressentiment'a, в тех пессимистах негодования par excellence, что вообразили, будто их миссия — освящать свою грязь именем «негодования» ... Мы, другие, мы, стремящиеся вернуть становлению невинность, хотели бы быть миссионерами некоей более чистоплотной логики: что никто не давал человеку его качеств, ни Бог, ни общество, ни родители или предки, ни он сам, — что никто в нем не виноват ... Нету такого существа, на которое можно свалить ответственность за то, что этот человек вообще живет на свете, что он — таков, каков он есть, что родился он в таких-то условиях, в такой-то среде. И что подобного существа нету — это огромное облегчение ... Мы не являемся результатом некоего предвечного замысла, некоей воли, некоего желания: мы — вовсе не попытка, предпринятая в надежде достичь «идеального совершенства», или «идеального счастья», или «идеальной добродетели», и уж подавно мы не ошибка Бога, которой приходится страшиться ему же самому (каковою мыслью, как известно, и начинается Ветхий Завет). Нету ни места, ни цели, ни смысла, в которые можно было бы свалить наше бытие, наше конкретное существование. А самое главное — никто и не смог бы этого сделать: невозможно судить Целое, прилагать к нему мерки, сравнивать, а не то даже и отрицать его. А почему невозможно? По пяти причинам, в совокупности своей доступным даже скромным умам: к примеру, по причине, что кроме Целого ничего нету. И, повторяю, это огромное облегчение, потому что всему сущему возвращается невинность.

XI

Принципиальное понимание природы декаданса:

то, что до сих пор понималось как его причины, суть его следствия.

Тем самым меняется вся перспектива решения моральных проблем.

порок:

роскошь:

преступление:

даже болезнь:

: вся борьба с пороком, роскошью и т.д. средствами морали оказывается наивною и ненужной ...:

: не бывает никакого «исправления» — против покаяния

Сам по себе декаданс — это вовсе не то, с чем надо бороться: он абсолютно необходим и свойствен любой эпохе и любому народу. С чем надо бороться всеми силами, так это с расползанием заразы по здоровым частям организма.

А разве люди делают это? Они делают прямо противоположное.

О нем-то именно и хлопочут те, что на стороне гуманности

Как прежние высшие ценности относятся к этому главному биологическому вопросу?

средство от этого: к примеру, милитаризм, начиная с Наполеона, видевшего в цивилизации свою естественную врагиню ...

Проблема декаданса: понять, какие феномены связаны друг с другом, имея в нем общий очаг своего возникновения

была предпринята недостойная попытка представить Вагнера и Шопенгауэра как типы — несравненно более важным было бы понимание того, что надо научно определить самый тип декаданса, воплощенный в них обоих.

Современной Германии, работающей с напряжением всех сил и считающей перегрузки и преждевременное старение его нормальными следствиями, уже через два поколения предстоит расплатиться за это глубочайшим вырождением ... Покамест мы констатируем лишь растущую бездуховность и опошление вкуса — все более вульгарную потребность в развлечении: в будущем нездоровые потребности выйдут на передний план, возрастет роль возбуждающих средств и опиатов — алкоголя и музыки.

Féré, p. 89.

XII

неспособность к длительной работе

следствие перегрузок при недостаточном питании, а в особенности все более глубокого и длительного изнурения, которое в следующем поколении приводит к заболеваниям

известно нам и наследуемое переутомление: главная причина вырождения расы,— способность которой к производительным усилиям все более снижается

Леность как неспособность к постоянному усилию — свойство вырождения. Такие индивидуумы, что для повышения убывающей жизненной силы нуждаются не только в питании, но и в специальных возбуждающих средствах, стремятся поддерживать свое существование за счет чужого труда. Для этого они пользуются хитростью или насилием (то есть однократным усилием)

Три четверти выродков — из числа нуждающихся, половина из них не работают. Но нужда и сама — следствие неспособности к труду, праздности, для выродков ...

— однократное усилие: симптом.

Леность, бедность, преступность, паразитизм,



Обучение умножает потребности и алчность, не умножая способов удовлетворять их.

Обязательное обучение исчерпывает резервы расы.

преступность больше всего там, где больше всего утомления, то есть там, где больше всего бессмысленно работают до упаду: в сфере торговли и промышленности

Переутомление, изнуренность, потребность в стимуляции (порок), рост возбудимости и слабости (до такой степени, что они становятся взрывоопасными)



Уродцы, выродки и импотенты всякого сорта инстинктивно тянутся друг к другу: этот инстинкт порождает антисоциальных индивидуумов

(поскольку их родители были неспособны найти свое место в обществе)

они ищут, к примеру, помешанных.

В невропатических семьях встречается дегенеративный отбор (Гёте, «Избирательное сродство»)

род, вышедший из порока и преступления, антисоциален — домашняя прислуга (несложная работа и относительное благополучие) — тоже рассадник антисоциальных элементов (шлюх, воров, преступников всякого сорта)

Пьянство и разнузданность усиливают вырождение

Рост числа болезней по причине длительных перерывов в питании.

Невроз, психоз и обострение ситуации с преступностью

Неспособность к борьбе: это и есть вырождение

«Нужно упразднить борьбу,
но сначала — тех, что борются!»

Убийство и самоубийство идут рука об руку, сменяя друг друга в зависимости от возраста и времени года

пессимизм и самоубийство идут рука об руку

Потребность в стимулах и раздражениях:

Роскошь — один из первых шагов декаданса. Раздражители ведут к слабости ...

Выродки ощущают притягательную силу режима, для них губительного, ускоряющего их вырождение

(к примеру, люди анемичные, истеричные, диабетики, дистрофики)

И, в разгар всего этого декаданса, — войны за «отечество», за этот смехотворный послед патриотизма, какой по экономическим причинам превратится в комедию уже лет эдак через сто ...

Это сведение на корню лучших мужчин в войнах —

XIII

Тому хорошо удавшемуся, что словно бальзам для моего сердца, вырезанному из одного куска дерева, твердого, отполированного и благоуханного, дарующего наслаждение даже носу,— ему посвящается эта книга.

ему по вкусу то, что действует на него благотворно

ему не по вкусу то, в чем нарушена мера благотворного

он чутьем отыскивает бальзамы против небольших хворей, а болезни для него — великие стимулирующие средства его жизни

он умеет обернуть себе на пользу даже самые тяжкие случаи

через несчастья, грозящие ему уничтожением, он становится только сильнее

из всего, что он видит, слышит, переживает, он инстинктивно извлекает все на пользу своему главному делу — он следует принципу избирательности, а многое пропускает сквозь пальцы

он реагирует с медлительностью, воспитанной давней осторожностью и нарочито усвоенной гордостью,— он испытует все, что требует от него реакции: откуда оно, в чем его цель, — он не подчиняется

он всегда — в собственном обществе, с кем бы ни вступил в общение — с книгами ли, людьми или ландшафтами: он оказывает честь, выбирая, допуская к себе, доверяя ...

том, что цивилизация влечет за собой физиологический упадок расы.

Крестьяне, пожираемые большими городами: неестественная, чрезмерная стимуляция головы и органов чувств. Слишком велики требования, предъявляемые к их нервной системе; золотуха, чахотка, нервные болезни, а всякое новое раздражающее средство только ускоряет быстрое вымирание слабых: эпидемии уносят слабых гуртами ...

Непроизводительные

леность свойственна людям слабонервным, истерикам, меланхоликам, эпилептикам, преступникам

Нельзя обвинять природу в неморальности, когда она проявляет немилосердие к выродкам: рост физиологического и морального зла в роде человеческом – это, наоборот, следствие больной и неестественной морали

чувствительность большинства людей болезненна и неестественна

в чем тут дело, почему человечество испорчено в моральном и физиологическом отношениях?

Тело гибнет, если какой-нибудь орган претерпел порчу ...

нельзя выводить право на альтруизм из физиологии

точно так же как и право на помощь, на равенство жребиев: все это было бы незаслуженною наградой для выродков и обойденных жизнью.

Не бывает никакой солидарности в обществе, где есть бесплодные, непроизводительные и разрушительные элементы, у которых, кстати, будут еще более выродившиеся потомки, чем они сами.

Критика благочестивой лжи.

Что в благих целях лгать дозволяется, это — естественный элемент любой жреческой теории, а вопрос о том, в какой мере этот тезис — естественный элемент жреческой практики, и будет предметом настоящего исследования.

Но и философы, лишь только они, лелея жреческие задние мысли, замышляют взять на себя руководство людьми, тотчас присваивают себе и право на ложь, а уж Платон прежде всех. Грандиознее прочих — двойная ложь, преподнесенная типично арийскими философами веданты — двух систем, противоположных друг другу во всем существенном, но из педагогических соображений друг друга заменяющих, восполняющих и дополняющих. Ложь одной призвана создать ситуацию, в которой можно вообще расслышать истину другой ...

Сколь далеко заходит благочестивая ложь жрецов и философов? Тут надобно задаться вопросом о том, каковы их педагогические аксиомы, какие догмы им приходится изобретать, чтобы эти аксиомы выполнялись.

Первое: они должны иметь на своей стороне власть, авторитет, неоспоримое правдоподобие.

Второе: в их руках должны быть все процессы природы, чтобы все касающееся отдельного человека казалось происходящим согласно их закону.

Третье: сфера власти, находящейся в их руках, должна быть даже еще большей — так, чтобы зрительный контроль в ее пределах оказался невозможен для подданных: в нее входят мера наказания на том свете, «посмертное существование», ну и, разумеется, столь же жалкие способы узнать, какие пути ведут к блаженству.

Им приходится устранять понятие естественного процесса: но поскольку они — люди ловкие и рассудительные, они научились обещать целую кучу явлений, которые в таком случае, разумеется, вызваны их молитвами или неукоснительным соблюдением данных ими законов ...

точно так же они научились предписывать целую кучу вещей, которые сами по себе абсолютно разумны, но, не смея назвать источником таковой мудрости опыт, эмпирию, они ссылаются на откровение или плоды «строжайшей аскезы».

стало быть, благочестивая ложь в принципе ссылается: на цель поступка (— причем естественная его цель, его разумное основание делается незримым, а целью выставляется некая моральная цель, соблюдение закона, богоугодность);

на последствия поступка (— его естественные последствия перетолковываются в качестве сверхъестественных, а чтобы это подействовало надежнее, они сулят и другие, неконтролируемые, сверхъестественные последствия).

таким образом возникло понятие добра и зла, целиком и полностью отделенное от естественных понятий полезного, вредного, укрепляющего жизнь, ослабляющего жизнь, — это понятие, коль скоро выдумана некая иная жизнь, может стать даже прямо враждебным естественному понятию о добре и зле.

таким образом возникла, наконец, и пресловутая «совесть»: внутренний голос, при всяком поступке измеряющий ценность этого поступка не по его последствиям, а по намерению, с каким он был совершен, и по соответствию этого намерения «закону».

Итак, благочестивая ложь

изобрела раздающего наказания и награды Бога, который именно так, как ей и требуется, признает кодекс законов, составленный жрецами, и который именно так, как от него и ожидалось, посылает их в мир в качестве своих рупоров и уполномоченных;

потустороннюю жизнь — великий механизм наказаний мыслится действенным в ней одной, — а с этою целью и «бессмертие души»;

совесть, бдящую в человеке, то есть сознание того, что добро и зло твердо установлены и что когда звучат рекомендации соблюдать жреческие предписания, то это — глас самого Бога;

мораль как отрицание всякого естественного хода вещей, как сведение всякого процесса к процессу морально обусловленному, а моральное следствие (то есть идею наказания и награды) — как пронизывающее весь мир, как единственный источник силы, как творца любых перемен;

истину как данную, как откровенную, как совпадающую с учением жрецов: как условие любого блага и счастья и в этой, и в иной жизни.

In summa: чем было оплачено моральное улучшение?

Изъятием разума, сведением всех мотивов к страху и надежде (наказанию и награде);

Зависимостью от жреческой опеки, от точного соблюдения формальностей, претендующего на роль выразителя божественной воли;

Насаждением «совести», заменяющей опыт и проверку неким ложным знанием;

так, словно уже твердо установлено, что нужно делать, а что не нужно, — своего рода кастрация ищущего и стремящегося вперед ума;

in summa, страшнейшим искалечиванием человека, какое только можно себе представить, и мнимого превращения его в «доброго человека».

In praxi весь разум, все, что было унаследовано от благоразумия, тонкости, предусмотрительности, этой предпосылки жреческого канона, впоследствии было произвольно сведено к чистейшей механике;

соответствие закону теперь считается целью, высшей целью, а перед жизнью не ставят больше никаких других задач —

все миропонимание запятнано идеей наказания ...

сама жизнь — с умыслом — должна воплощать собою жреческую жизнь как non plus ultra совершенства, из чего на деле вышла клевета на жизнь, ее очернение ...

понятие «Бог» означает отречение от жизни, ее критику, даже презрение к жизни ...

из истины вышла жреческая ложь, из стремления к истине — изучение Писания, способ сделаться богословом ...

Совращение человечества, предпринятое под личиной самых ангельских намерений

преступное употребление, что до сей поры давалось слову «истина»

Мне придется поведать скверную, отмеченную злым роком историю — историю самого длительного преступления, самого злостного совращения, самого коварного ядосмешения, — поистине черной магии, жертвою коей стало человечество: ее чарами оказались оклеветаны и поставлены под вопрос наиболее глубокие инстинкты жизни ...

Жрецы: они подменяют причину следствием.

Жрецы: они подменяют покой силы — покоем бессилия.

Вероятно ли, чтобы превратное представление о причине и следствии распространилось настолько, что следствие стали принимать за причину? Это кажется невероятным — но это удалось сделать под лжеводительством морали ...

Во все времена жрецы изображали упадок племени, народа как наказание за его пороки, за его неверие и вольнодумство, и таким же точно образом болезни, поветрия, душевные расстройства изображались как следствия отпадения от веры,

и, наоборот, в награду за благочестие и исполнение законов сулили долгую жизнь, семейное благополучие и счастье потомков.

сегодня мы утверждаем нечто прямо противоположное: дельность человека, его «порядочность» — следствия долгой цепи удачных браков и выражение правильного выбора партнеров: благодаря этому силы имеют возможность накапливаться ... , выражение удачливости предков

Порок, преступление, болезненность, безумие, распущенность, в том числе в сфере мышления, суть последствия декаданса, его симптомы, — стало быть, они неисцелимы ...

Родовое благочестие гарантирует потомству счастье и здоровье столь мало, что именно в самых благочестивых, из рода в род самых благочестивых семьях нынешней Европы душевные расстройства, меланхолия сделались наследственными ... Настолько нуждаться в благочестии, чтобы выносить жизнь, — это признак типа страдающего и угнетенного: наши пиетисты — христиане не по своей доброй воле ...

Переворачивание иерархии с головы на ноги:

эти благочестивые фальшивомонетчики, жрецы, становятся среди нас чандалой:

— они оказываются в роли шарлатанов, знахарей, фальшивомонетчиков, колдунов: для нас они — отравители воли, великие клеветники, мстящие жизни, возмутители среди обойденных жизнью

* *

В сравнении с ними на высоте — чандала прежних времен: и всех прежде богохульники, имморалисты, пользующаяся правом свободно шататься повсюду публика всякого рода — артисты, жиды, жонглеры — в сущности, все, кто принадлежал к ославленным категориям людей —

— мы поднялись до почтенных идей, более того, мы-то и представляем честь и «благородство» на земле ...

— все мы сегодня — заступники жизни —

— мы, имморалисты, сегодня — самая сильная власть: другие серьезные власти в нас нуждаются ... мы конструируем мир по нашему образу —

Мы перенесли понятие чандалы на жрецов, учителей потустороннего и на сросшееся с ними христианское общество, мы прибавили к ним и тех, что растут от того же корня, — пессимистов, нигилистов, певцов сострадания, преступников, людей порочных: всех тех, в чьей среде «Бога» воображают Спасителем ...

* *

Мы горды тем, что нам больше не нужно лгать, не нужно быть клеветниками и подозревать самое жизнь ...



NB. И даже если бы нам доказали, что Бог существует, мы нашли бы способ в него не поверить.

Вся эта книга зиждется на благочестивой лжи:

— неужто то, что вдохновляло всю эту систему, и есть благо для человечества? А тот сорт людей, что верит в корыстолюбие всякого поступка, — была ли у него корысть в том, чтобы провести эту систему в жизнь, или нет?

— улучшение человечества — чем вдохновлялось такое намерение? Откуда вообще взялось понятие о лучшем?

— мы видим породу людей, жреческую породу, которые ощущают себя нормою, сливками, чистейшим выражением человеческого рода: отсюда они и заимствуют понятие «лучшее».

— они верят в свое превосходство, они добиваются его и на деле: причина благочестивой лжи — воля к власти ...

* * *

Установление господства: для него необходимо, чтобы господствовали понятия, закрепляющие за жречеством non plus ultra власти

Власть через ложь, в сознании того, что она удерживается не физическим, не военным путем ...

Ложь как приложение к власти — новое понятие «истины»

* *

Ошибочно предполагать тут бессознательный, бездумный процесс, своего рода самообман ... Фанатики не бывают изобретателями столь хорошо продуманных систем угнетения ...

Здесь поработала хладнокровнейшая дальновидность — та дальновидность, какой пользовался Платон, выдумывая свое «государство»

«Если хочешь добиться цели, старайся получить средства, чтобы ее добиться» — все законодатели хорошо понимали эту интуицию политиков

* *

Наш классический образец — специфически арийский: стало быть, ответственность за самую фундаментальную ложь, какая когда-либо творилась, нам, видимо, следует возложить на наиболее оснащенную и дальновидную породу людей, лучше других знавших, что они творят ... По этому образцу и действовали почти везде: арийское влияние сгубило весь мир ...

Заблуждение и невежество — проявления злого рока.

Утверждение о том, что истина — вот она и что теперь-то и придет конец невежеству и заблуждению, — это один из видов самого великого совращения, какое только существует.

Положим, мы в нее поверили: тогда в нас парализуется всякое желание проверять, исследовать, проявлять осторожность, испытывать — такое желание может даже прослыть наглостью, а точнее, сомнением в истине ...

Следовательно, «истина» — более губительна, нежели заблуждение и невежество, ибо связывает те способности, с помощью коих работают ради просвещения и познания.

И вот такой как леность, принимает сторону «истины»:

— «Мыслить — это такая докука, такое бедствие!»

то же самое относится к порядку, правилам, радости обладать, гордости за свою мудрость — in summa к тщеславию

— гораздо удобней послушно исполнять что-нибудь, чем испытывать ... тщеславию больше льстит думать о себе «я владею истиной», чем видеть вокруг себя лишь потемки ...

— а главное: когда снижается недоверчивость, это действует успокоительно, внушает доверие, облегчает жизнь — словом, «улучшает» характер, поскольку уменьшает недоверчивость ...

«душевный мир», «спокойная совесть» — все это выдумки, возможные лишь при условии, что истина существует ...

«По плодам их познаете их» ... «Истина» истинна, поскольку делает людей лучше ...

... И все идет своим чередом: все доброе, всякий успех записывается на счет «истины» ...

А это доказательство от силы: счастье, довольство, благосостояние общины и индивида отныне понимаются как следствия веры в мораль ...

— и наоборот: неудача выводится из маловерия —

Мораль жрецов
Мораль господ
Мораль чандалы
Мораль среднего сословия («стадная мораль»)

Философы
Люди ученых профессий
Художники
Политические деятели

Она делает вид, будто ей кое-что известно, а именно: что такое добро и зло.

Это значит, будто ей известно, для чего существует человек, в чем его цель, его предназначение.

Это значит, будто ей известно, что у человека есть цель, есть предназначение —

Победа над “истиной”.

В чем еще осталось разобраться: в преобладании неморальных ценностей над моральными.

Кант, эта логическая машина, воплощенное XVIII столетие, с глубоко упрятанным коварством теолога, и —

То, чем «славится» наше XIX столетие, — отнюдь не торжество науки, а торжество научных методов над наукой

XVIII

Воля к истине.

Мученики

чтобы бороться со всем тем, что опирается на благо­говейные чувства, от нападающей стороны требуется толика дерзости, бесцеремонности, а не то и бесстыдства ... Если вспомнить, что вот уже тысячи лет короною истины человечество венчало одни лишь заблуждения, что даже на малейшую их критику оно ставило клеймо неблагонадежного образа мыслей, то придется с горечью признаться: чтобы подавать сигнал к атаке, то бишь к разуму, всегда требовалось изрядное число имморалистов ... А что эти имморалисты строили из себя «мучеников за истину», надо им простить: истина заключается в том, что движем, заставлявшим их заниматься отрицательством, было не влечение к истине, а разрушение, наглый скепсис, тяга к авантюре. А бывает, что набрасываться на проблемы их заставляет личная озлобленность: и они борются с проблемами, чтобы отстоять себя перед людьми. Но пользу науке приносила главным образом месть — месть угнетенных, тех, что были оттеснены в сторону и даже угнетены господствующими истинами ...
Истина или, лучше сказать, научная методика была понята и добыта теми, что распознали в ней орудие борьбы — истребительное оружие ... Чтобы сделать свою враждебность почетной, они, впрочем, нуждались в аппарате, подобном тому, которым обладали их враги: и они афишировали понятие «истины» столь же неуклонно, что и неприятель, — они становились фанатиками или хотя бы разыгрывали роль фанатиков, ибо никакая другая роль всерьез тогда не воспринималась. Дело довершили преследования, страстная убежденность и незащищенность преследуемых — росла ненависть, а значит, становилось меньше причин оставаться на почве науки. В довершение всего они все как один желали оказаться правыми на столь же нелепый манер, как и их враги ... Слова «убеждение», «вера», гордыня мученика — все это менее всего благоприятно для познания. К тому же противники истин в свой черед как-то незаметно усвоили решительно субъективную манеру высказываться об истине, а именно посредством позы, самопожертвования, героических поступков, и, стало быть, продлили господство антинаучных методов. — в качестве мучеников они скомпрометировали собственное дело —

Два самых отвратительных порождения XVIII столетия:

субъект творит мир, имеющий к нам какое-то отношение —
разум творит общество, в котором

оба роковых фарса, революция и Кантова философия, практика революционного разума и революция «практического» разума

очерняющего природу, дуалистическая мораль у Канта

что место природы должно заступить понятие предполагаемого знания — в качестве ваятеля, намеревающегося придавать форму, строить

ненависть к становлению, к тщательному наблюдению всего становящегося
«все это» объединяет всякую мораль и революцию:

Воля к истине.
Философ как проблема.
Жрец: изобретение морали. Победа над «истиной» (все предшествующие «истины» — симптомы декаданса)
Понятие и объем декаданса.

Чтобы судить о морали по справедливости, подставим на ее место два зоологических понятия: укрощение дикого животного и выведение определенной породы.

Жрецы во все времена делали вид, будто стремятся «улучшать» ... А мы, не такие, только улыбнемся, если укротитель зверей вздумает называть своих животных «улучшенными». Укрощение хищника достигается почти всегда за счет причиненного ему вреда: вот так же и омораленный человек — человек вовсе не измененный к лучшему, а только ослабленный, основательно обрезанный и обезображенный. Зато он менее опасен ...

борьба против зверских инстинктов — это нечто совсем иное, нежели борьба против больных инстинктов

: и даже может отыскаться средство подчинить себе зверство — надо довести его до болезни

: психологическое врачевание в христианстве нередко сводится к тому, что скотину превращают в больное и, следовательно, ручное животное

с натурами грубыми и дикими надо бороться средствами, которые на них действуют: средства суеверия — незаменимы и обязательны ...

— требование говорить только «правду» уже само по себе, видимо, предполагает, что у говорящего есть истина; а если это всего лишь равнозначно высказыванию того, что кажется нам истинным, то есть ведь и такие случаи, когда важно сказать то же самое так, чтобы сказанное казалось истиной и другому: это должно на него подействовать

Коль скоро мы принимаем саму мораль безоговорочно (к примеру, запрещение лжи понимаем в религиозном смысле), то и вся история морали, как и история политики, превращается в одну подлость. Мы живем ложью и подделыванием ценностей — господствующие сословия лгали всегда ...

Глава: Воля к истине

психологические подмены:

требование веры — подменяется «волей к истине» (например, у Карлейля)

но точно так же и требование неверия было подменено «волей к истине» (— это потребность избавиться от веры, и на то бывают сотни причин, чтобы выиграть дело против каких-нибудь «верующих»)

Что вдохновляет скептиков? Ненависть к догматикам — или потребность в покое, утомление, как у Пиррона

— польза, какой ожидали от истины, была пользой от веры в нее: ведь сама по себе истина могла оказаться сугубо неприятной, вредоносной, губительной —

а на «истины», в свой черед, нападали лишь тогда, когда от победы ожидали выгоды для себя ... к примеру, свободы от угнетения властей

методики получения истины разрабатывались исходя из стремления не к истине, а к власти, из стремления добиться превосходства

чем доказывается истина? ощущением повышенной власти («верой-уверенностью»); полезностью; незаменимостью — короче говоря, выгодами, но при условии, что истина должна быть такой, чтобы мы ее признавали.

а это уже — предрассудок. Признак того, что речь идет отнюдь не об истине ...

что, скажем, означает «воля к истине» у Гонкуров? у натуралистов? Критика «объективности»

зачем познавать? Почему не предпочесть заблуждение?..

к чему всегда стремились люди, так это к вере, а вовсе не к истине ...

Вера и исследовательские методы создаются противоположными средствами: первая даже прямо-таки исключает последние —

Идея «истинного мира» или «Бога» как чего-то абсолютно нечувственного, духовного, благого — это чрезвычайная мера в условиях, когда еще всемогущи противоположные инстинкты ...

смягчение нравов и некоторый уровень достигнутой гуманизации точно выражаются в очеловечении богов: греки времен расцвета своей силы, не испытывавшие страха перед собою, а сами составлявшие собственное счастье, сближали своих богов со всеми своими аффектами — ..

По этой причине одухотворение идеи Бога далеко от того, чтобы означать некий прогресс: это особенно глубоко чувствуешь, соприкасаясь с Гёте, — там перегонка Бога в добродетель и дух ощутимы как более грубая ступень ...

Если что-то и могло бы означать наше очеловечение, какой-то настоящий, фактический прогресс, так это такое состояние, когда нам уже не нужны были бы никакие крайние противоположности, вообще никакие противоположности ...

мы смогли бы тогда полюбить чувства, мы одухотворили бы их сверху донизу, сделали бы их артис­тическими

у нас есть право на все те вещи, что прежде злобно освистывались

A. в той мере, в какой христианство нынче еще представляется людям необходимым, человек остается диким и подверженным злому року ...

B. с другой стороны, оно не только не необходимо, но даже крайне вредно, и все же притягательно и соблазнительно, поскольку отвечает болезненному характеру целых слоев, целых типов нынешнего человечества ... они со своими христианскими надеждами отдаются своей тяге, эти декаденты всех сортов —

тут надо строго различать А и В. В случае А христианство — это целительное средство, по крайней мере средство обуздания (— иногда оно способно сделать человека больным: это может оказаться полезным, когда надо изжить дикость и грубость)

В случае В оно — симптом самой болезни, оно усугубляет декаданс; тут оно действует в пику системе укрепляющей терапии, тут оно в качестве инстинкта больного противится тому, что было бы для больного спасением —

Группа людей серьезных, полных достоинства, вдумчивых

: а ей противостоит неприрученный, нечистый, непредсказуемый зверь

: это всего-навсего проблема укрощения:

— и, конечно, укротителю нужно быть жестоким, страшным, внушающим зверю ужас

все важные требования должны выставляться с грубой недвусмысленностью, то есть с усилением в тысячу раз

: а выполнение самого требования должно преподноситься в усугубленном виде, чтобы возбуждать благоговение
Пример — искоренение чувственного брахманами.

* * *

Борьба со сволочью и скотиной: если она в чем-то привела к обузданию и порядку, то между очистившимися и возрожденными в ее ходе и всеми прочими неизбежно разверзнется самая широкая пропасть, какая только возможна ...

эта пропасть укрепит в высших кастах самоуважение, веру в свою миссию

отсюда чандала. Презрение к этому типу, и презрение с избытком, психологически совершенно оправданно — оно даже должно быть усилено в сто раз, чтобы потом его вообще можно было чувствовать

* * *

В борьбе со зверем нередко бывает, что единственный способ его ослабить — это сделать его больным. Брахманы защищались от чандалы (делая ее больной) — и точно так же обрекали на бессилие и преступников, и всякого рода бунтовщиков (— в этом смысл покаяния и т.д.)

В общих чертах можно сказать, что нашим нынешним человечеством накоплено чудовищное количество гуманности. А то, что в общем этого никто не ощущает, само служит тому доказательством: мы стали столь чувствительны к мелким бедствиям, что незаслуженно упускаем из виду достигнутое.

: тут, правда, надо сделать скидку на то, что уж слишком велик декаданс и что с этой точки зрения наш мир неизбежно выглядит скверным и жалким. Но ровно то же самое можно было видеть таким образом во все эпохи ...

1) некоторая перевозбужденность даже морального восприятия

2) толика ожесточенности и подавленности, принесенная в суждения пессимизмом

В таких вещах, как кредиты, вся мировая торговля, средства сообщения — во всем этом выражается какое-то чудовищно снисходительное доверие к людям ... Сюда вносит свою лепту и

3) избавление науки от моральных и религиозных целей: это весьма добрый признак, но понимается он, как правило, превратно.

Я же попытаюсь дать оправдание истории на свой лад

Мораль, некое полезное заблуждение, а если говорить без обиняков, имея в виду ее величайших и наиболее непредубежденных покровителей, — ложь, признанная необходимой

Я хотел бы со всею силой подчеркнуть вот что:

а) что нет более скверной подмены, чем подмена укрощения — обессиливанием

: а так всегда и поступали ...

Укрощение, как я его понимаю, — это способ чудовищного накопления человечеством сил, накопления, необходимого, чтобы поколения потомков смогли продолжить работу, начатую предками, — не только внешне, но и внутренне, органически их перерастая, становясь все сильнее ...

b) что чрезвычайно опасно думать, будто человечество как целое растет и крепнет за счет того, что индивиды становятся вялыми, равными, посредственными ... Человечество — это нечто абстрактное: целью же укрощения даже в уникальном случае может быть лишь появление более сильного человека (— а человек неукрощенный — слаб, расточителен, непостоянен ...

От разложившихся парижских романистов теперь несёт ладаном, но от этого они не делаются для моего носа более благоуханными: мистика и католически-святошеские мины — всего лишь ещё одна форма чувственности

От чего я предостерегаю: никогда не путать упадочнические инстинкты с гуманностью

: разрушительные и неизбежно приводящие к упадку средства цивилизации нельзя путать с культурой

: libertinage, принцип «laisser aller» не путать с волей к власти (—это противоположный принцип)

Были предприняты две великие попытки преодолеть XVIII столетие:

Наполеон, воскресивший мужчину, солдата и великую борьбу за власть, замысливший политически объединить Европу

Гёте, грезивший о единой европейской культуре, призванной стать совокупным наследием всех уже имеющихся достижений гуманности.

Немецкая культура этого столетия внушает какое-то

недоверие —

в музыке не хватает такой объемлющей, спасительной и связующей стихии, как Гёте

а австрийцы — те остались немецкими лишь благодаря своей музыке

Мы как-то не верим всем тем состояниям окрыленности и крайним ощущениям, в которых люди мнят, будто «ухватили истину обеими руками» —

Как добродетель приходит к власти

Жрецы — а с ними заодно и полужрецы, философы — во все времена называли истиной учение, воспитательное воздействие которого было или казалось им благотворным: ведь оно «меняло к лучшему». В этом они были подобны какому-нибудь наивному знахарю или чудотворцу из народа, который, узнав на опыте, что яд — целительное средство, отрицает, что это все-таки — яд ... «По плодам их узнаете их» — а именно наши «истины»: так эти жрецы разглагольствуют и по сей день. Они сами, сея свой рок, расточили достаточно проницательности, чтобы предоставить «доказательству от силы» (или «от плодов») первенство и даже право судить все прочие виды доказательства. «От чего делаются добрыми, само должно быть добрым; а доброе лгать не может, — заключают они неумолимо. — Что приносит добрые плоды, непременно должно быть истинным: и нет другого критерия истины» ...

Но если считать «улучшение» доводом, то порчу тогда надо считать опровержением. Заблуждение вскрывают, испытуя жизнь тех, кто в него впадает: человека опровергает ложный шаг, какой-нибудь порок ... Равным образом никогда не исчезал и непристойный вид оппонирования — оппонирование сзади и снизу, на собачий манер: жрецы, в той мере, в какой были психологами, не нашли ничего более интересного, чем вынюхивать секреты своих противников. Вот это и есть единственная оптика, свойственная их знанию света: выискивая в этом самом «свете» грязь, они одним уже этим и доказывают свое христианство. Грязь они ищут первым делом у самых заметных людей света — у «гениев»: вспомним, как в Германии не переставали нападать на Гёте (: и впереди всех — Клопшток с Гердером, подавая всем прочим «добрый пример», — яблоко от яблони недалеко катится).

1.

Надо быть очень неморальным, чтобы добиваться морали действием ... Методы моралистов — это самые страшные методы, какими когда-либо орудовали; у кого не хватает духу на неморальное действие, тот может быть чем угодно, но в моралисты не годится.

2.

Мораль — это прямо-таки какой-то балаган-зверинец; ее исходное положение — что железные прутья нужнее свободы, даже для того, кто за ними сидит; ее второе положение — что бывают такие укротители, которые не боятся использовать устрашающие методы: они умеют орудовать раскаленным железом. Эта омерзительная порода людей, что берет на себя борьбу с диким зверем, зовет себя «жрецами».

Человек, запертый в железную клетку заблуждений, превратившийся в карикатуру на человека, больной, жалкий, злоумышляющий на себя самого, полный ненависти ко всем исходящим от жизни побуждениям, полный недоверия ко всему, что есть в жизни красивого и удачного, ходячее несчастье; этот искусственно выведенный, добавленный ни к селу ни к городу уродец, которого высосали из пальца жрецы, этот «грешник»: да как же можно, несмотря ни на что, пытаться оправдывать этот феномен?

Способ опровергнуть жрецов и все религии может быть только таким: показать, что их заблуждения перестали быть благотворными, что они, скорее, вредны, короче говоря, что их «доказательство от силы» уже не выдерживает проверки ...

Нибур: «Новые времена в сравнении с греками неизмеримо более достойны уважения с моральной точки зрения».

«Не кажется ли тебе, как и мне, что нет ничего более печального, чем видеть, как великий ум лишается крыльев и пытается достичь совершенства в чем-то несравненно более низком, отрекаясь от более высокого?» (в связи с «Вильгельмом Мейстером»)

Предисловие.

Эта книга обращена к очень немногим,—к людям, нашедшим свободу, к тем, для кого уже нет никаких запретов: мы шаг за шагом вернули себе право на все запретное.

Она даст обоснование достигнутой власти и уверенности в себе, когда человек «уже разучился бояться»; докажет, что пора сменить недоверие к собственным инстинктам, презрение к ним—доверием; что пора научиться любить и уважать себя—за разум, но и за вздор тоже: что-то от наяца, а что-то от Бога; что нельзя быть брюзгой, сычом, барсуком ...

том, что нет истины ни в чем из того, что признавалось истиною прежде:

и то, что нам прежде запрещали как нечистое, запретное, презренное, губительное, — все эти цветы растут нынче на ласковой тропе истины

Вся эта ветхая мораль нас больше не касается: там нет ни одного понятия, еще заслуживающего уважения. Мы оставили ее за спиною — мы уже не настолько грубы и просты, чтобы нас можно было обманывать таким способом ... Выражаясь более воспитанно: мы для этого слишком добродетельны ...

Ну а если истина в старом смысле была истиной лишь потому, что старая мораль ее одобряла, смела ее одобрять, — то отсюда следует, что у нас не осталось больше вообще никакой истины прежних времен ... Наш критерий истины не имеет ничего общего с моральностью: мы опровергаем утверждение, просто показывая, что оно зависит от морали, что оно навеяно благородными порывами.

Понятие «сильный и слабый человек» сводится к тому, что в первом случае унаследовано много силы — он сумма; во втором — еще мало:

— унаследовано недостаточно, унаследованное рассеяно

слабость может быть феноменом начала: «еще мало»; или феноменом конца: «уже ничего»

Отправная точка, где силы много, где силу можно тратить, — масса людей как сумма слабых, реагирует замедленно ...

... противится многому из того, для чего она слишком слаба ... из чего она не умеет извлечь никакой пользы

... не созидает, не прокладывает путь ...

Это против теории, отрицающей сильного индивидуума и полагающей, что «его творит масса».

Тут такая же разница, как между отдельными поколениями в роду: между человеком деятельным и массой может пройти 4 или 5 поколений ... разница хронологическая ...

NB NB. Ценности слабых — на первом месте потому, что сильные заимствовали их, дабы с их помощью руководить ...

Изнурение приобретенное, а не наследственное

недостаточное питание, нередко из-за невежества в вопросах питания, к примеру, у ученых

преждевременный эротизм: проклятье в основном французской молодежи, в особенности парижан, вступающих из лицеев в свет уже испорченными и загаженными, неспособных вырваться из сетей низких наклонностей, издевающихся над собой, презирающих себя,— утонченные каторжане и

: это, кстати, в большинстве случаев — уже симптом расового и семейного декаданса, как и всякая взвинченность чувств; равным образом и зараза, идущая от среды: позволять среде навязывать себе свою волю — тоже признак декаданса.

Алкоголизм, не инстинкт, а привычка, тупоумное подражание, малодушное или тщеславное подлаживание под господствующий режим: глаз просто отдыхает, видя еврея посреди немцев! Эта тупость, эти льняные волосы, эти голубые глаза; отсутствие духа в лице, речи, повадке; страсть вольготно развалиться, эта немецкая потребность в отдыхе, идущая не от перенапряжения, а от мерзкого возбуждения и взвинченности, вызванных алкоголем ...

Наивно думать, будто этим пессимизм стремится
себя обосновать: он только обнаруживает себя этим ...

Мало филологии: объяснение постоянно подменяют текстом — да и что это за «объяснение»!

Женщины, крепко сбитые, старой закваски, с темпераментом коровы, которым почти нипочем даже несчастья: но они мнят, будто «во всем полагаются на Бога».— Они не хотят заметить, что это их «доверие к Богу» на самом деле — лишь выражение их крепкой и устойчивой конституции: не причина, а ее оформление ...

Факт-то, «что я так печален»; проблема – «не знаю, что это должно означать» ... «Старинная сказка одна»

«Старый грешник» – можно было бы сказать христианин: в другом случае, в случае Гейне, «это сделала Лорелея».

«Внутренний мир» и его пресловутый «внутренний смысл».

Этот внутренний смысл путает следствие с причиною

«причина» проецируется, после того как наступило следствие: вот основной факт «внутреннего опыта».

Гонкуры нашли Флобера campagnardisé, слишком здоровым, слишком крепким для них — они замечают, что его талант кажется им загрубевшим ...

Каким же неприлично-здоровым казался им, верно, талант Гейне ... Отсюда ненависть ...

Почти такая, какую Новалис питал к Гёте —

Надо отметить, что сквозь призму антипатии натурам хрупким ее предмет видится грубее, а крепким — утонченней, избалованней, болезненней — так, к примеру, Гёте относился к Клейсту, к

Типичных декадентов, ощущавших, что делают нужное дело, портя стиль, притязавших на то, что тем самым вырабатывают вкус более возвышенный, и желавших навязать свой закон другим, этих Гонкуров, этих Рихардов Вагнеров, надо отличать от декадентов с нечистой совестью, декадентов строптивых —

Невежество in physiologicis² — у христианина нет нервной системы; презрительное и нарочитое игнорирование требований тела, необходимости знакомства с телом; представление о том, будто душе это только на благо — и подобает высшей части человеческой природы, фундаментальное сведение общего ощущения тела к моральным ценностям; мысль о том, что и сама болезнь коренится в морали, скажем, как наказание, или испытание, или даже как спасительное состояние, в коем человек может достичь большего совершенства, нежели будучи здоровым (— мысль Паскаля), а иногда и добровольное погружение в болезнь

Феноменализм “внутреннего мира”

хронологическое обращение — причина осознается позже, чем следствие.

мы узнали, что боль проецируется в тело, хотя на самом деле ее там нет

мы узнали, что чувственные ощущения, которые наивно считают обусловленными внешним миром, обусловлены, напротив, миром внутренним: так что любое подлинное действие внешнего мира всегда протекает бессознательно ... Фрагмент внешнего мира, который мы сознаем, рожден по смерти своего родителя, то есть воздействия, пришедшего к нам извне, и спроецирован задним числом как его «причина» ...

В феноменализме «внутреннего мира» мы обращаем вспять хронологию причины и следствия.

Основной факт «внутреннего опыта» состоит в том, что после того как совершилось действие, воображается его причина ...

То же самое относится к череде мыслей ... мы ищем основание какой-нибудь мысли в моменте, предшествующем ее осознанию: тогда осознается сперва основание, а потом и его следствие ...

Весь наш процесс сновидения — это истолкование наших ощущений общего характера, возводящее их к возможным причинам, и притом так, что какое-либо наше состояние осознается лишь тогда, когда уже осознана вся изобретенная для его истолкования цепь причин ...

весь «внутренний опыт» зиждется на том, что выискивается и создается в представлении причина данного возбуждения нервных центров — и что сначала осознается эта найденная причина: такая причина решительно неадекватна действительной причине — это нашаривание в потемках на основе прежних «внутренних опытов», то есть памяти. Но память удерживает и привычки старой интерпретации, то есть их ошибочные причинные связи ... так что весь этот «внутренний опыт» неизбежно содержит в себе еще и последствия всех прежних ложных причинных фикций

нашего «внешнего мира», каким мы проектируем его каждое мгновение, смещена и неразрывно связана с фундаментальным древним заблуждением: мы истолковываем мир посредством схематизма «вещи»

боль в каждом отдельном случае столь же мало представляет собою этот отдельный случай — уж скорее это длительный опыт переживания последствий таких-то и таких-то повреждений, включая и заблуждения в оценке их последствий

«Внутренний опыт» вступает в наше сознание лишь после того, как находит язык, понятный индивидууму носителю этого сознания ... то есть происходит перевод одного состояния в другие, уже известные ему состояния —

«понимать» тут значит, выражаясь простецки, всего-навсего уметь выразить нечто новое на языке старого, уже известного

к примеру, «мне плохо» — такого рода суждение предполагает большую и запоздалую нейтральность, свойственную наблюдателю: человек простой всегда говорит: мне плохо из-за того-то и того-то — он ощущает, что ему плохо, лишь когда находит основание чувствовать себя плохо ...

Вот это и есть, по-моему, нехватка филологии: уметь понять текст как таковой, не примешивая к нему какой-нибудь интерпретации, — новейшая форма «внутреннего опыта» и, кажется, едва ли достижимая ...

Причины заблуждения кроются настолько же в доброй воле человека, насколько и в его злой воле: он разнообразнейшими способами скрывает от себя реальность, искажает ее, дабы не пострадала его добрая воля

Примеры: Бог как вожатый человеческой судьбы — или такое понимание его скромной участи, когда все происходящее будто бы ниспослано или задумано для блага его души, — в эту нехватку «филологии», которая более светлой голове должна казаться нечистоплотностью и искусством подделывания ценностей, впадают, как правило, по внушению доброй воли ...

Добрая воля, «благородные порывы», «высокие чувства» по своим методам — такие же фальшивомонетчики и обманщики, как и отвергаемые моралью, расценивающей их как эгоистические, как любовь, ненависть, месть.

* * *

Заблуждения — то, за что человечеству приходится расплачиваться самой дорогой ценой: а в общем и целом это — заблуждения «доброй воли», которые нанесли ему величайший ущерб. Обман, что возвышает душу, губительней того обмана, что чреват немедленным и прямым злом: последний оттачивает ум, внушает ему скепсис, очищает его — первый же усыпляет его ...

все эти прекрасные чувства, все эти «возвышенные порывы» относятся, с точки зрения физиологии, к наркотическим средствам: злоупотребление ими чревато ровно теми же последствиями, что и злоупотребление другим видом опиума, — притуплением ощущений ...

Критика субъективных эмоциональных оценок.

Совесть. Раньше думали так: совесть осуждает этот поступок — следовательно, этот поступок предосудителен. А на самом деле совесть осуждает этот поступок потому, что он осуждался уже давным-давно. Она просто повторяет, она не созидает никаких ценностей.

То, что прежде диктовало осуждение определенных поступков, не было совестью: это было понимание (или лжепонимание) их последствий ...

Одобрение со стороны совести, блаженство человека, который пребывает «с собою в ладу» — того же сорта, что и наслаждение художника своим произведением — оно ни о чем не говорит ... Самодовольство столь же мало может быть мерилом ценности того, к чему оно относится, как и его нехватка: вот контраргумент против ценности какой-либо вещи. Мы знаем далеко не достаточно, чтобы судить о ценности наших поступков: к тому же у нас нет возможности занять по отношению к ним объективную позицию — и даже отвергая какой-нибудь поступок, мы не судьи ему, а только сторона пристрастная ...

Благородные порывы, сопровождающие те или иные поступки, — вовсе не свидетельство их ценности: так художник, впадая в высочайший пафос, может породить нечто жалкое. Скорее надо сказать, что эти порывы совращают: они отвлекают наш взгляд, нашу энергию от критики, от предусмотрительности, от ощущения, что мы делаем глупость ... они делают нас глупыми —

В прежние времена такие состояния физиологического утомления и их последствия считали заслуживающими большего внимания, чем здоровые состояния и их последствия, потому что они несли с собою нечто неожиданное, пугающее, необъяснимое и непредсказуемое. Люди боялись, ибо видели в них проявления высшего мира. Ответственность за возникновение двух миров возложили на состояния сна и сновидение, на тени, ночь, страшные природные явления: но прежде всего, вероятно, с этим связывали симптомы физиологического утомления. Древние религии прямо-таки нарочно ввергали подвижников в то или иное состояние утомления, в котором такие вещи им приходилось переживать поневоле ... И те верили, будто вступили в мир высшего порядка, где все утрачивает знакомые черты. Видимость высшей власти ...

смотри в первой коричневой большой тетради

расстаться с жизнью за какое-нибудь дело — да, это
производит сильное впечатление. Но жизнью жертвуют
за многие вещи: все как один — требуют свое.
Будь то сострадание, гнев или месть — то обстоятельство,
что за них кладут жизнь, ни на йоту не увеличивает их
ценности. Как много людей отдало свою жизнь и даже го-
раздо хуже того — свое здоровье ради хорошенькой бабен-
ки. У кого есть темперамент, тот инстинктивно выбира-
ет все опасное: скажем, приключения мысли, если он фи-
лософ; или же имморальность, если он — человек доброде-
тельный. Один сорт людей рисковать не желает, другой
к этому стремится. А разве мы, не такие, презираем жизнь?
Напротив, мы инстинктивно ищем жизни потенцирован-
ной, жизни в опасности ... но в этом, еще раз будь сказано,
мы не стремимся быть добродетельней прочих. Паскаль,
к примеру, не хотел рисковать ничем и остался христиа-
нином: вероятно, в этом было больше добродетели. Все-
гда приходится чем-нибудь жертвовать ...

«Великие мысли идут от сердца».— Но верить в этом Вовенаргу вовсе не обязательно, и т.д., и т.д.

Лучшая из нынешних опер — это опера моего друга Генриха Кёзелица, единственная опера, свободная от вагнеровской Германии: это новая разработка сюжета «matrimonio segreto». На втором месте — «Кармен» Бизе: эта опера почти свободна от вагнеризма; на третьем — «Мейстерзингеры» Вагнера: шедевр дилетантизма в музыке. Опыт переоценки ценностей.

Чего раньше не знали — так это того, что обратное развитие невозможно. Однако все моралисты и жрецы силились низвести людей до прежней схемы, развивая в них добродетели, бывшие добродетелями когда-то в прошлом. От этого не свободны даже политики — особенно консервативные. Можно затормозить развитие и путем этого торможения добиться даже вырождения и гибели — но это и все.

Лживость всей этой романтики идеала состоит в том, что она считает возможным обратное развитие. На деле романтики представляют собою какую-то болезненную форму декаданса: они зарвались далеко вперед, они слишком поздние и совершенно бесплодные ... Само их требование вернуться к былому — свидетельство глубокого страдания и бесперспективности.

стало быть, регрессивные тенденции говорят о противоположном: их носители сильно запоздали, слишком запоздали — они впали в старость ...

Нормальный мальчишка посмотрит на вас с издевкой, если вы его спросите: хочешь вырасти добродетельным? Но у него загорятся глаза, если его спросят: хочешь стать сильнее, чем твои приятели?

Как стать сильнее

долго решаться, а, раз решившись, крепко держаться своего выбора. Все остальное приложится.

Порывистые и непостоянные — два вида слабаков. С ними не водиться, держаться от них подальше — и чуять их издалека!

Поосторожнее с добродушными! От обхождения с ними теряешь силы

Хорошо любое обхождение, в котором упражняются инстинктивные способы обороны и нападения.

надо вкладывать всю свою изобретательность в проверку силы своей воли ... Видеть пробный камень тут, а не в знаниях, проницательности, остроумии ...

Надо учиться повелевать — и делать это заблаговременно, — так же как и подчиняться.

Надо учиться скромности, учиться проявлять такт в скромности: отличать, уважать тех, кто скромен ...

так же и с доверием — отличать, уважать ...

За что мы платим наиболее дорогую цену? За собственную скромность; за то, что не прислушались к своим глубочайшим потребностям; за то, что смутиться; за то, что недооцениваем себя; за то, что не умеем расслышать даже шепота собственных инстинктов; — эта нехватка самоуважения мстит за себя тем, что мы утрачиваем слишком многое: здоровье, хорошее самочувствие, гордость, веселость, свободу, радость, мужество, дружбу. Позже мы никогда не простим себе этой нехватки истинного эгоизма: мы станем считать ее опровержением подлинного ego, сомнением в нем ...

Вагнер положил на музыку одни только истории болезни, одни только интересные случаи, одни только сугубо современные типы дегенерации, ставшие для нас ясными именно в результате этого. Ничто не изучено нынешними врачами и физиологами лучше, нежели истерико-гипнотический тип вагнеровских героинь: уж тут Вагнер — знаток, тут он реалистичен до тошноты; его музыка — это главным образом психофизиологический анализ болезненных состояний, и в этом качестве она даже могла бы сохранить свою ценность, если бы только вкус был целиком [ --- ], и она больше даже не исполнялась бы. Что дражайшие немцы, слушая ее, имеют обыкновение грезить об исконно германских ощущениях — дельности и силы, относится к забавным чертам психологической культуры немцев: мы же, прочие, слушая Вагнера, переносимся в госпиталь и, повторю это, осматриваем его с большим интересом ... Болезненность у Вагнера — отнюдь не нечто нарочитое, случайное, исключительное: она — самая суть его искусства, его инстинкт, его «бессознательность», она — его невинность; чувствительность, нагнетание — все ей причастно, а сфера [---] чудовищно обширна.

Сента, Эльза, Изольда, Кундри: славная галерея историй болезни — насколько инстинктивно Вагнер понимает женщину как женщину больную, можно видеть на примере чуть более естественной Евы из «Мейстерзингеров»: Вагнер не преминул дать ей на проявление характера целых двадцать минут, благодаря чему мы не ошиблись бы, записав это милое созданье на прием к психиатру. Против вагнеровских героев можно возразить прежде всего то, что у них у всех — какой-то ненормальный вкус: они любят исключительно тех женщин, которые должны бы вызвать у них отвращение ... Они любят одних только бесплодных женщин — все эти «героини» в деторождении бестолочь, но исключение из этого правила довольно интересно: чтобы помочь своей Зиглинде обзавестись младенцем, Вагнеру пришлось учинить насилие над легендой — а может, не только над легендой: согласно вагнеровской физиологии, детей гарантирует только кровосмешение ... Даже Брюнхильда —

Воля к власти.
Опыт
переоценки всех ценностей.

Картина декаданса: его симптомы.
Зарастание высших ценностей плевелами этих симптомов.

I.
Упадочные ценности

II.
Встречное движение и его судьба.

III.
Проблема современных веяний.

IV.
Великий полдень.

la méditation affaiblit comme feraient des évacuations excessives (Tissot, De la santé des gens de lettres p. 43) 1784

У человека, занятого сложными вычислениями, снижается чувствительность, равно как и произвольная способность к сокращению мышц; их объем уменьшается.

Сколь важную роль играет одухотворение всякого рода похоти — классический пример этому можно найти в satura Menippea Петрония. Надо почитать их одновременно с сочинениями которого-нибудь из отцов церкви и решить для себя: откуда веет более чистым воздухом ... Там нет ничего такого, что своей безнравственностью и шаловливым озорством могло бы повергнуть в отчаяние какого-нибудь древнего жреца

NB NB учение о социальной среде — теория декадентская, но проникшая в физиологию и овладевшая ею

Теория среды, сегодня par excellence парижская теория, сама есть свидетельство губительного разложения личности: если уж среда начинает формировать индивида, а фактическому положению дел соответствует понимание первостепенных талантов как простой комбинации влияний окружения, — то упущено время, когда еще можно было собирать, копить, снимать урожай: упущено будущее ... Настоящее пожирает то, что само же и породило, — и, увы, нисколько не насыщается ...

In summa: в героизме нет никакой корысти — ведь герой идет на смерть ... Применение силы нередко бывает спровоцировано случайными обстоятельствами времени, в которое выпало жить великому человеку: а это порождает суеверие, будто он и есть выражение своего времени ... Но та же сила могла быть израсходована на многие другие вещи, а между героем и его временем всегда остается то различие, что «общественное мнение» привыкло молиться на инстинкт стада, то есть слабых, а он — сильный, он — сама сила ...

Верующие люди хорошо понимают, сколь бесконечно многим обязаны христианству, и заключают отсюда, что, стало быть, его основатель — фигура первого ранга ... Такой вывод ложен, но это типичный вывод почитателей. Объективно говоря, могло быть, во-первых, так, что они впали в заблуждение относительно ценности того, чем обязаны христианству: убеждения не могут служить доказательством своего предмета, а в случае религий, пожалуй, еще и возбуждают против него подозрения... А могло быть, во-вторых, и так, что то, за что надо благодарить христианство, следует приписывать не его основателю, а уже готовому строению, полностью завершенному — основанной им церкви. Понятие «основатель» столь многозначно, что может означать даже просто-напросто возникновение движения по какому-нибудь случаю: фигура основателя увеличивалась по мере того, как росла церковь; но как раз такая оптика почитания позволяет думать, что некогда основатель был чем-то весьма расплывчатым и неточным — а было это в самом начале ... Вспомним, с какою свободой Павел трактует проблему личности Иисуса, чуть ли не фокуснически заставляя его исчезнуть: это некто умерший, которого видели после его смерти, некто осужденный евреями на смерть ... Просто некий «мотив»: а уж музыку он пишет потом ... А в начале — один нуль —

Альтруизм

Выдвинув на первый план учение о нестяжании и любви, христианство тем самым еще отнюдь не сочло интерес рода более ценным, нежели интерес индивидуума. Его подлинным историческим следствием, роковым следствием, было, наоборот, усиление эгоизма, индивидуального эгоизма, до крайности (— до крайности индивидуального бессмертия). Благодаря христианству об индивидууме стали воображать так много, считать его столь безусловным, что жертвовать им стало уж никак нельзя: но род ведь существует лишь благодаря человеческим жертвоприношениям ... Все «души» становятся равны перед Богом — но как раз это-то и есть наиболее опасный из всех способов ценить! Уравнивание индивидуумов ставит под вопрос существование рода, благоприятствует практике, фактически равнозначной гибели рода: христианство — принцип, противоположный отбору. Если, согласно суждению Паскаля о болезни и здоровье, выродок и больной («христианин») окажется столь же ценным, как и здоровый («язычник»), а то и более ценным, — то естественный ход развития тем самым перечеркивается, а законом становится противоестественность ... Это всеобщее человеколюбие in praxi есть предпочтение всего страждущего, обойденного жизнью, выродившегося: она фактически извела, истощила способность, ответственность, высокий долг жертвовать людьми. Осталось, по схеме христианского мерила ценностей, только одно: жертвовать собою — но этот остаток человеческих жертвоприношений, одобряемый и даже рекомендуемый христианством, с точки зрения культивирования всего человечества, совершенно лишен смысла. Для процветания рода безразлично, жертвуют ли собой те или иные индивидуумы (— будь то на лад монахов и аскетов или на лад «мучеников» за заблуждения — посредством распятий, костров и эшафотов). Роду нужна гибель неудавшихся, слабых, выродившихся: но к ним-то как раз и обращается христианство как сила охранительная, она только усиливает и без того сильный инстинкт слабых — щадить себя, сохранять себя, взаимно друг друга поддерживать. Что такое в христианстве «добродетель», что — «человеколюбие», если как раз не эта взаимная поддержка, не эта солидарность слабых, то есть палки в колеса отбора? Что такое христианский альтруизм, если не массовый эгоизм слабых, нутром чующий, что если все станут заботиться друг о друге, то каждому удастся продержаться дольше?.. Кто не чувствует, что такое умонастроение есть не более чем крайняя неморальность, не более чем преступление перед жизнью, тот сам принадлежит к шайке больных и делит с ними их инстинкты ... Настоящая любовь к людям требует жертвы на благо рода — она сурова, она реализуется в самопреодолении, ибо нуждается в человеческих жертвоприношениях. А эта псевдогуманность, которая зовется христианством, стремится добиться своего как раз в прямо противоположном — чтобы никто не был принесен в жертву ...

О воздействии музыки Вагнера

Музыка, под которую нельзя дышать ритмично, вредна для здоровья. Если музыка подходит к нам с ясной божественностью, уверенной поступью, то и для мускулов наших праздник — мы становимся сильней, и этот прирост силы можно даже измерить. Как же это получается, что вагнеровская музыка лишает меня сил, возбуждает во мне чисто физическое ощущение невыносимости, под конец выражающее себя в испарине? Один, самое большее два акта Вагнера — и я бросаюсь вон из зала. Нужно твердо усвоить, что всякое искусство, враждебное физиологии, это искусство опровергнутое ... Музыку Вагнера можно опровергнуть физиологически ...

Добрый человек. Или: гемиплегия о добродетели. — У любого сильного, не изменившего природе человека любовь и ненависть, благодарность и месть, дружелюбие и гнев, Да и Нет в поступках накрепко связаны. Он добр, потому что умеет быть и злым; он зол, потому что иначе не видит, как быть добрым. Откуда же берется эта болезнь и идеологическая противоестественность, отвергающая такую двуснастность, твердящая, что высшее состояние — заключается в том, чтобы быть годным лишь наполовину? Откуда берется эта гемиплегия от добродетели — выдумка о добром человеке? Идея доброго человека чревата требованием обрезания тех инстинктов, благодаря которым человек умеет враждовать, наносить вред, злиться, дышать местью ... Этой противоестественности соответствует еще и дуалистическая концепция двух существ — одного совершенно доброго и одного совершенно злого (Бога, духа, человека), причем в первом сосредоточены все позитивные, а во втором — все негативные способности, желания, состояния. Такая система ценностей считает себя «идеалистической»; она ничуть не сомневается в высшей желательности «добра». А уж достигнув своей высшей степени, она выдумывает такое состояние, в коем всякое зло искоренено, а в мире истины остаются лишь добрые существа. Стало быть, она не считает непреложным, что добро и зло, будучи противоположностями, взаимно обусловливают друг друга; наоборот, зло должно-де исчезнуть, а добро — остаться, одно имеет право на существование, а другого и вовсе быть не должно ... Что бы все это значило? — —

Во все, а особенно в христианские времена, тратилось немало сил, чтобы низвести человека до этой половинной годности, до «добра»: да и нынче нет недостатка в церковно-ушибленных и изнуренных, для которых эта цель совпадает с «очеловечением» вообще, или с «волей Божьей», или со «спасением души». Тут у них важную роль играет требование, чтобы человек не творил зла; чтобы ни при каких обстоятельствах он не причинял вреда, не желал причинять вред ... Путь к этому один: отсечение всех возможностей вражды, изоляция всех инстинктов ressentiment'a, объявление «незлобивости» хроническим недугом.

Такое умонастроение, с помощью которого разводится определенная порода людей, исходит из следующей нелепой посылки: добро и зло для него — противоречащие друг другу реальности (а не взаимодополняющие ценностные представления, что как раз и было бы истиной), оно рекомендует стать на сторону добра, оно требует, чтобы добро полностью, с головы до ног, отворачивалось от зла, противилось ему, — а на деле этим оно отрицает жизнь, во всех инстинктах которой есть и Да, и Нет. Но само оно этого не понимает — напротив, оно только и грезит о том, чтобы вернуться к целостности, к единству, к полноте и силе жизни, представляя это себе как состояние спасенности, наступающее, когда, наконец, иссякает собственная внутренняя анархия, то есть нелады между двумя противостоящими ценностными импульсами. Может быть, до сей поры не было более опасной идеологии, большего бесчинства in physiologicis, нежели эта воля к добру: был выведен самый отвратительный из типов несвободного человека — ханжа, было создано учение, согласно коему будто бы именно только перед ханжою и открывается прямой путь к Богу, будто превращение в ханжу и есть богоугодное поведение ...
— Но жизнь отстаивает свои права даже здесь — жизнь, не умеющая отрывать Да от Нет: что толку от всей души считать войну злом, стремиться не причинять вреда, не противиться! Войны все равно ведутся! Да иначе люди и вообще не могут! Добрый человек, отвергающий зло, пораженный — что кажется ему желанным — этой самой гемиплегией от добродетели, никак не может прекратить вести войны, иметь врагов, противиться словом и делом. Христианин, к примеру, ненавидит «грех» ... И что только для него не «грех»! Именно благодаря вере в моральную противоположность добра и зла мир для него битком набит всем тем, что достойно ненависти, всем, с чем приходится вести никогда не прекращающуюся войну. «Добрый» ощущает себя словно бы со всех сторон осажденным злом, которое беспрестанно атакует его, он изощряет свое зрение — и все то же самое зло обнаруживает даже за спиною всех своих помыслов и желаний: а заканчивает, что только естественно, тем, что считает природу — злом, человека — испорченным, а доброту — благодатью (иными словами, чем-то для человека недостижимым). In summa: он отрицает жизнь, он считает само собою разумеющимся, что добро как высшая ценность осуждает жизнь ... Это соображение должно было бы опровергнуть в его глазах всю его идеологию добра и зла. Но болезнь не опровергают ... И вот он сочиняет некую иную жизнь !..

Что может из себя сделать человек — типичные случаи. Или: восемь главных вопросов

Что значит быть благородным?

Когда человек постоянно ощущает необходимость представлять ценность в собственных своих глазах. Когда он ищет ситуаций, где все время нужно утверждать себя вовне. Когда он предоставляет счастье большинству — счастье как душевный покой, добродетель, comfort (английски-ангельскую мелочную лавчонку à la Спенсер). Когда он инстинктивно стремится к большой ответственности. Когда он все умеет превращать во врага, в крайнем случае — хотя бы и себя самого. Когда он постоянно идет наперекор большинству — не на словах, а на деле.

Воинствующие и миролюбивые

Тот ли ты человек, у кого в крови — инстинкты войны? Если да, то вот и второй вопрос: кто ты по инстинкту — воин нападения или воин обороны?

— Все прочие люди, всё, что не обладает инстинктом воина, хочет мира, хочет согласия, хочет «свободы», хочет «равных прав»: но это — только имена и степени одного и того же.

— Уходить туда, где не нужно защищаться. Такие люди бывают недовольны собою, когда им приходится оказывать кому-нибудь сопротивление

— Создавать ситуации, где нет вообще никакой войны.

— В крайнем случае — подчиниться, стать смиренным, приспособиться. Это как-никак лучше, чем вести войну. Так советует инстинкт, скажем, христианину.

У прирожденных воинов есть в характере что-то вроде оружейного арсенала — в выборе позиций, в оттачивании каждого своего качества: у первого типа лучше всего развито «оружие атаки», у второго — обороны.

А невооруженные, беззащитные — какие же им потребны подсобные средства и добродетели, чтобы выстоять, не говоря о том, чтобы победить!

Об аскетизме сильных.

Задача такого аскетизма, представляющего собою всего лишь предварительную подготовку, но еще не цель: нужно освободиться от прежних эмоциональных импульсов, заданных традиционными ценностями. Надо учиться шаг за шагом идти по пути, ведущему «за пределы добра и зла».

— Вызывать к себе презрение, но вопреки ему держать дистанцию благодаря (загадочной) усмешке свысока

— брать на себя некоторые унижающие преступления, скажем, кражу денег, чтобы испытать свое хладнокровие

— какое-то время не делать, не говорить, не добиваться ничего, что не вызывало бы страха или презрения, что автоматически не ввергало бы людей приличных и добродетельных в состояние войны, — что не ставило бы вне общества ...

— представляться прямо противоположным тому, что ты есть на самом деле (еще того лучше — не противоположным, а просто другим: это намного трудней)

— ходить по каждому канату, плясать на каждой возможности: ноги должны стать гениальными

— какое-то время действовать так, чтобы твои средства противоречили твоим целям, даже дискредитировали их

— постоянно демонстрировать характер, судя по которому никто не скажет, что у тебя есть еще пять или шесть других

— не пугаться перед лицом пяти скверных вещей: малодушия, плохой репутации, порока, лжи, бабы —

15 [118]

Изречения гиперборейца.

Нам, гиперборейцам, отлично известно, как далеко в стороне мы живем. «Ни по воде, ни по суше ты не найдешь к гиперборейцам пути» — это знал о нас уже Пиндар.

За гранью Севера, льда, смерти — там наша жизнь! там наше блаженство!..

Великие предметы требуют молчания или великих слов: великих — значит циничных и сказанных в простоте души.

И самый из нас отважный редко отваживается на то, о чем, в сущности, знает...

В первобытности своего естества лучше всего отдыхаешь от своей неестественности, то есть от своей умственности...

Так что? Человек — просто ошибка Бога? или Бог — просто ошибка человека?

Не доверяем мы всем этим систематизаторам, мы их сторонимся. Стремление возводить системы — по меньшей мере для нас, мыслящих, — то, что компрометирует, форма неморальности.

Женщина, вечная женственность: сугубо воображаемая ценность, в которую верят одни только мужчины.

Женщину сотворил мужчина — из чего же? Из ребра своего Бога, своего «идеала»...

Женщины слывут глубокими — а почему? Потому что с ними никогда не дойдешь до дна. Но у женщин и нету никакого дна: это бочки Данаид.
Вдобавок женщины даже и не поверхностны.

Кто хорошо смеется, тот смеется и напоследок.

«Чтобы жить в одиночестве, надо быть животным или богом», — говорит Аристотель. Так докажем, что надо быть тем и другим вместе...

Праздность — мать всякой философии. Так значит, философия — порок?

Как мало надо для счастья! Достаточно звука какой-нибудь волынки... Без музыки жизнь была бы ошибкою.

Не впадать в малодушие, глядя на свершенные тобою поступки! Не отказываться от них задним числом! Укус совести — это нечто непристойное.

У брака очень долгое время совесть была нечиста перед собою самим. Неужто это правда? — Увы, это правда.

Все, с чем человек не умеет справиться, все, чего еще никто и никогда не переваривал, грязь жизни, — разве оно не было лучшим для нас удобрением?

Время от времени немного глупости — о, как благоговеет тогда вновь собственная мудрость!

Предельная решимость может позволить себе снизойти до подлости. «Добрые» слишком для этого робки.

Мужчина робеет перед всякого рода «вечною женственностью»: бабенки это знают.

Что не губит нас — то губим мы, а нас это закаляет. Il faut tuer le Wagnerisme.

«Для меня они были ступенями. Я поднялся по ним. Для этого мне пришлось оставить их за собою. А они-то ждали, что я присяду на них».

«Всякая истина односложна»: вот одна, но двойная ложь.

Все односложное — не более чем фикция, оно не «истинно». А то, что действительно, что истинно, — и не единица, и даже не сводится к единице.

Свойствен ли трагизм вьючной скотине? Когда она гибнет под бременем, не в силах ни снести его, ни сбросить?..

Из разговора женщин: «Истина? О, вы не знаете истины!.. Ведь это же посягательство на все наши pudeurs!»

«Равным — равное, неравным — неравное: так гласит наша справедливость. А отсюда следует: никогда не равнять между собою неравных».

Кто не умеет налагать на вещи узду своей воли, тот вкладывает в них хотя бы смысл: это значит, он верит в то, что смысл там уже есть.

Широкий размах вырабатывается как следствие великой страсти. Ему претит нравиться, он не думает о том, что должен быть убедительным. Он приказывает. Он повелевает.

Художники, какими они обыкновенно бывают, если они — настоящие, то есть непритязательные в своих потребностях, хотят, в сущности, только двух вещей: есть свой хлеб и творить свое искусство, panem et Circen...

Людей, признанных посмертно, понимают хуже, но слышат лучше, чем признанных в свою пору. А строго говоря, их вообще не понимают — но именно поэтому они пользуются авторитетом!

Хороший вкус in physiologicis: когда нам претит набрасывать покровы морали на нашу естественность, когда даже в душевной сфере нам нравится лишь обнаженная натура.

Будь поскромнее: раз уж выбрал добродетель и «вздымающуюся грудь», не думай заодно о воровских барышах.

Добродетель остается самым дорогостоящим из пороков: так пусть она остается им и впредь!

Человек — эгоист заурядный: даже для самого сообразительного привычка важнее выгоды.

Болезнь — сильное возбуждающее. Правда, возбуждающие средства требуют здоровья.

Изысканный вкус кладет предел и познанию. Он раз и навсегда от многого отворачивается.

Когда мужчина целомудрен? Когда сохранил благородный вкус в вопросах пола; когда in eroticis он не выносит ни грубости, ни болезненности, ни умничанья.

Если у человека есть в жизни интерес, он готов примириться с любым обстоятельством. Он гонится не за счастьем, как воображают англичане. —

Разве можно внушать заурядности отвращение к собственной заурядности! Я, разумеется, делаю прямо противоположное: каждый шаг от нее ведет — учу я — к неморальности...

Наши глубочайшие убеждения, наша неколебимость в вопросах высших ценностей — просто суждения наших мускулов.

«Как, ты не знаешь, что нужно, чтобы удесятерить свои силы?» — «Что, последователи?» — «Нет, нули!»

— И как любой, у кого правоты в преизбытке, я не забочусь о том, чтобы ее доказать. (Конец предисловия)

биологические изотермы

Что хорошо?— Все, что усиливает в человеке ощущение власти, волю к власти, саму власть.

Что плохо?— Все, что делается от слабости.

Что такое счастье?— Ощущение того, что власть вновь возросла,—что преодолено еще одно препятствие.

Никакого самодовольства — больше власти; никакого мира вообще — больше войны; никакой добродетели — только дельность (добродетель в духе Возрождения, virtù, добродетель без примеси моралина).

Слабое и неудачное должно погибнуть: вот главный императив жизни. И не надо выставлять сострадание добродетелью.

Что опаснее любого порока?— Сострадать, помогать слабым и калекам — христианство ...

* * *

Какой вид придет когда-нибудь на смену человечеству? Да ведь это — чистейшей воды идеология дарвинистов! Как будто хоть одному виду приходил на смену другой! Что до меня, я думаю, это проблема иерархии внутри человеческого вида, в прогресс которого в общем и целом я не верю; проблема иерархии человеческих типов, которые всегда были и всегда будут.

Я различаю два типа: тип восходящей жизни и тип упадка, разложения, слабости.

Казалось бы, надо ли еще вообще ставить вопрос об иерархии этих двух типов?

Тип более сильный встречался прежде довольно часто: но только в виде счастливых случаев, в виде исключений и никогда — согласно воле. Скорее, его изо всех сил старались выжить, помешать ему — против него всегда были большинство, инстинкт всякого рода заурядности, более того, хитрость, тонкость, ум слабых — и, следовательно, «добродетель» ... чуть ли не до сей поры он был тем, что внушает страх: страх-то и побуждал взращивать и выводить прямо противоположный тип — домашнее животное, стадное животное, больное животное, христианина ...

* * *