Ein Philosoph: was für eine bescheidene Creatur, wenn er wirklich seinem Namen treu bleibt!—als welcher nicht einen “Freund der Weisheit” bezeichnet, Vergebung einem alten Philologen! sondern nur “einen, der weise Männer gern hat.” Wollt ihr also, daß es Philosophen geben soll, im griechischen Sinne und Wortverstande, heran zuerst mit euren “weisen Männern”!— Aber, es scheint mir, meine Freunde, wir lieben zuletzt die unweisen Männer mehr, als die weisen, gesetzt selbst es gäbe Weise—? Und vielleicht steckt darin, gerade darin mehr Weisheit? Wie? Sollten gar die Weisen selbst—aus der Nähe gesehn, vielleicht—keine “Philosophen” sein? Sondern “Philasophen”? Freunde der Narrheit, gute Gesellschaft für Spielleute und närrisches Volk? Und nicht für—sich?—

Zum Problem der Maske. “Une croyance presque instinctive chez moi, c’est que tout homme puissant ment, quand il parle et à plus forte raison, quand il écrit.” Stendhal, vie de Napoléon, préface p. XV.

“Je sais, quel est le pouvoir des hommes, sagte Napoleon auf Sankt Helena; les plus grands ne peuvent exiger d’être aimés.”— Fügen wir sofort hinzu, was sich auf allzugute Gründe hin vermuthen läßt: sie verlangen es auch nicht einmal von sich selbst,—und sie lieben sich auch nicht!

“Du scheinst mir Schlimmes im Schilde zu führen, man möchte glauben, du wolltest den Menschen zu Grunde richten?”—sagte ich einmal zu dem Gotte Dionysos. “Vielleicht, antwortete der Gott, aber so, daß dabei Etwas für ihn heraus kommt.”— “Was denn? fragte ich neugierig.— Wer denn? solltest du fragen.” Also sprach Dionysos und schwieg darauf in der Art, die ihm eigen ist, nämlich versucherisch. Ihr hättet ihn dabei sehen sollen!— Es war Frühling, und alles Holz stand in jungem Safte.

Es giebt einen Theil der Nacht, von welchem ein Einsiedler sagen wird: “horch’ jetzt hört die Zeit auf!” Bei allen Nachtwachen, insbesondere, wenn man sich auf ungewöhnlichen nächtlichen Fahrten und Wanderungen befindet, hat man in Bezug auf diesen Theil der Nacht (ich meine die Stunden von Eins bis Drei) ein wunderliches erstauntes Gefühl, eine Art von “Viel zu kurz!” oder “Viel zu lang!,” kurz den Eindruck einer Zeit-Anomalie. Sollten wir es in jenen Stunden, als ausnahmsweise Wachende, abzubüßen haben, daß wir für gewöhnlich um jene Zeit uns in dem Zeit-Chaos der Traumwelt befinden? Genug, Nachts von Eins bis Drei haben wir “keine Uhr im Kopfe.” Mich dünkt, daß eben dies auch die Alten ausdrückten mit “intempestiva nocte” und “” (Aeschylos), also “da in der Nacht, wo es keine Zeit giebt”; und auch ein dunkles Wort Homer’s zur Bezeichnung des tiefsten stillsten Theils der Nacht lege ich mir etymologisch auf diesen Gedanken zurecht, mögen die Übersetzer es immerhin mit “Zeit der Nachtmelke” wiederzugeben glauben—: wo in aller Welt war man denn je dermaaßen thöricht, daß man da die Kühe des Nachts zwischen Eins und Drei melkte!— Aber wem erzählst du da deine Nachtgedanken? —

Ehen im bürgerlichen Sinne des Wortes, wohlverstanden im achtbarsten Sinne des Wortes “Ehe,” handelt es sich ganz und gar nicht um Liebe, ebenso wenig als es sich dabei um Geld handelt—aus der Liebe läßt sich keine Institution machen—: sondern um die gesellschaftliche Erlaubniß, die zwei Personen zur Geschlechtsbefriedigung an einander ertheilt wird, unter Bedingungen, wie sich von selbst versteht, aber solchen, welche das Interesse der Gesellschaft im Auge haben. Daß einiges Wohlgefallen der Betheiligten und sehr viel guter Wille—Wille zu Geduld, Verträglichkeit, Fürsorge für einander—zu den Voraussetzungen eines solchen Vertrags gehören wird, liegt auf der Hand; aber das Wort Liebe sollte man dafür nicht mißbrauchen! Für zwei Liebende im ganzen und starken Sinne des Wortes ist eben die Geschlechtsbefriedigung nichts Wesentliches und eigentlich nur ein Symbol, für den einen Theil, wie gesagt, Symbol der unbedingten Unterwerfung, für den andern Symbol der Zustimmung zu ihr, Zeichen der Besitzergreifung.— Bei der Ehe im adeligen, altadeligen Sinne des Wortes handelt es sich um Züchtung einer Rasse (giebt es heute noch Adel? Quaeritur),—also um Aufrechterhaltung eines festen, bestimmten Typus herrschender Menschen: diesem Gesichtspunkt wurde Mann und Weib geopfert. Es versteht sich, daß hierbei nicht Liebe das erste Erforderniß war, im Gegentheil! und noch nicht einmal jenes Maaß von gutem Willen für einander, welches die gute bürgerliche Ehe bedingt. Das Interesse eines Geschlechts zunächst entschied, und über ihm—der Stand. Wir würden vor der Kälte, Strenge und rechnenden Klarheit eines solchen vornehmen Ehe-Begriffs, wie er bei jeder gesunden Aristokratie geherrscht hat, im alten Athen, wie noch im Europa des achtzehnten Jahrhunderts, ein wenig frösteln, wir warmblütigen Thiere mit kitzlichem Herzen, wir “Modernen”! Eben deshalb ist die Liebe als Passion, nach dem großen Verstande des Wortes, für die aristokratische Welt erfunden worden und in ihr,—da, wo der Zwang, die Entbehrung eben am größten waren ...

— “Die Krankheit macht den Menschen besser”: diese berühmte Behauptung, der man durch alle Jahrhunderte begegnet, und zwar im Munde der Weisen ebenso als im Mund und Maule des Volks, giebt zu denken. Man möchte sich, auf ihre Gültigkeit hin, einmal erlauben zu fragen: giebt es vielleicht ein ursächliches Band zwischen Moral und Krankheit überhaupt? Die “Verbesserung des Menschen,” im Großen betrachtet, zum Beispiel die unleugbare Milderung Vermenschlichung Vergutmüthigung des Europäers innerhalb des letzten Jahrtausends—ist sie vielleicht die Folge eines langen heimlich-unheimlichen Leidens und Mißrathens, Entbehrens, Verkümmerns? Hat “die Krankheit” den Europäer “besser gemacht”? Oder anders gefragt: ist unsere Moralität — unsere moderne zärtliche Moralität in Europa, mit der man die Moralität des Chinesen vergleichen möge—der Ausdruck eines physiologischen Rückgangs? ... Man möchte nämlich nicht ableugnen können, daß jede Stelle der Geschichte, wo “der Mensch” sich in besonderer Pracht und Mächtigkeit des Typus gezeigt hat, sofort einen plötzlichen, gefährlichen, eruptiven Charakter annimmt, bei dem die Menschlichkeit schlimm fährt; und vielleicht hat es in jenen Fällen, wo es anders scheinen will, eben nur an Muth oder Feinheit gefehlt, die Psychologie in die Tiefe zu treiben und den allgemeinen Satz auch da noch herauszuziehn: “je gesünder, je stärker, je reicher, fruchtbarer, unternehmender ein Mensch sich fühlt, um so ‘unmoralischer’ wird auch.” Ein peinlicher Gedanke! dem man durchaus nicht nachhängen soll! Gesetzt aber, man läuft mit ihm ein kleines, kurzes Augenblickchen vorwärts, wie verwundert blickt man da in die Zukunft! Was würde sich dann auf Erden theurer bezahlt machen als gerade das, was wir mit allen Kräften fordern—die Vermenschlichung, die “Verbesserung,” die wachsende “Civilisirung” des Menschen? Nichts wäre kostspieliger als Tugend: denn am Ende hätte man mit ihr die Erde als Hospital: und “Jeder Jedermanns Krankenpfleger” wäre der Weisheit letzter Schluß. Freilich: man hätte dann auch jenen vielbegehrten “Frieden auf Erden”! Aber auch so wenig “Wohlgefallen an einander”! So wenig Schönheit, Übermuth, Wagniß, Gefahr! So wenig “Werke,” um derentwillen es sich noch lohnte, auf Erden zu leben! Ach! und ganz und gar keine “Thaten” mehr! Alle großen Werke und Thaten, welche stehn geblieben sind und von den Wellen der Zeit nicht fortgespült wurden—waren sie nicht alle im tiefsten Verstande große Unmoralitäten? ...

Daß die bloße Stärke eines Glaubens ganz und gar noch nichts hinsichtlich seiner Wahrheit verbürgt, ja sogar im Stande ist, aus der vernünftigsten Sache langsam, langsam eine dicke Thorheit herauszupräpariren: dies ist unsre eigentliche Europäer-Einsicht,—in ihr, wenn irgend worin, sind wir erfahren, gebrannt, gewitzigt, weise geworden, durch vielen Schaden, wie es scheint ... “Der Glaube macht selig”: gut! Bisweilen wenigstens! Aber der Glaube macht unter allen Umständen dumm, selbst in dem seltneren Falle, daß er es nicht ist, daß er von vornherein ein kluger Glaube ist. Jeder lange Glaube wird endlich dumm, das bedeutet, mit der Deutlichkeit unsrer modernen Psychologen ausgedrückt, seine Gründe versinken “ins Unbewußte,” sie verschwinden darin,—fürderhin ruht er nicht mehr auf Gründen, sondern auf Affekten (das heißt er läßt im Falle, daß er Hülfe nöthig hat, die Affekte für sich kämpfen und nicht mehr die Gründe). Angenommen, man könnte herausbekommen, welches der bestgeglaubte, längste, unbestrittenste, ehrlichste Glaube ist, den es unter Menschen giebt, man dürfte mit einem hohen Grad von Wahrscheinlichkeit muthmaaßen, daß er zugleich auch der tiefste, dümmste, “unbewußteste,” vor Gründen am besten vertheidigte, von Gründen am längsten verlassene Glaube sei.—

Zugegeben; aber welches ist dieser Glaube?— Oh ihr Neugierigen! Aber nachdem ich mich einmal auf’s Räthsel-Aufgeben eingelassen habe, will ich’s menschlich treiben und mit der Antwort und Lösung schnell herausrücken,—man wird sie mir nicht so leicht vorwegnehmen.

Der Mensch ist vor Allem ein urtheilendes Thier; im Urtheile aber liegt unser ältester und beständigster Glaube versteckt, in allem Urtheilen giebt es ein zu Grunde liegendes Fürwahr-halten und Behaupten, eine Gewißheit, daß Etwas so und nicht anders ist, daß hierin wirklich der Mensch “erkannt” hat: was ist das, was in jedem Urtheil unbewußt als wahr geglaubt wird?— Daß wir ein Recht haben, zwischen Subjekt und Prädikat, zwischen Ursache und Wirkung zu unterscheiden—das ist unser stärkster Glaube; ja im Grunde ist selbst schon der Glaube an Ursache und Wirkung, an conditio und conditionatum nur ein Einzelfall des ersten und allgemeinen Glaubens, unsres Urglaubens an Subjekt und Prädikat (nämlich als die Behauptung, daß jede Wirkung eine Thätigkeit sei und daß jedes Bedingte einen Bedingenden, jede Thätigkeit einen Thäter, kurz ein Subjekt voraussetze) Sollte dieser Glaube an den Subjekts- und Prädikats-Begriff nicht

Nachspiel.

— Aber hier unterbrecht ihr mich, ihr freien Geister. “Genug! Genug! höre ich euch schrein und lachen, wir halten es nicht mehr aus! Oh über diesen schauerlichen Versucher und Gewissens-Störenfried! Willst du uns denn bei der ganzen Welt den Ruf verderben? Unsren guten Namen anschwärzen? Uns Zunamen anhängen, die sich nicht nur in die Haut einfressen?— Und wozu am hellen blauen Tage diese düstern Gespenster, diese moralischen Gurgeltöne, diese ganze tragische rabenschwarze Musik! Sprichst du Wahrheiten: nach solchen Wahrheiten können keine Füße tanzen, also sind es noch lange keine Wahrheiten für uns! Ecce nostrum veritatis sigillum! Und hier ist Rasen und weicher Grund: was gäbe es Besseres als geschwind deine Grillen wegjagen und uns, nach deiner Nacht, einen guten Tag machen? Es wäre endlich Zeit, daß sich wieder ein Regenbogen über dies Land ausspannte, und daß uns Jemand sanfte tolle Lieder zu hören und Milch zu trinken gäbe:—wir Alle haben wieder Durst nach einer frommen, von Herzen thörichten und milchichten Denkungsart.”— Meine Freunde, ich sehe es ihr verliert meine Geduld,—und wer sagt euch, daß ich nicht längst schon gerade darauf wartete? Aber ich bin zu eurem Willen; und ich habe auch, was ihr braucht. Seht ihr nicht dort meine Heerden springen, alle meine zarten sonnigen windstillen Gedanken-Lämmer und Gedanken-Böcke? Und hier steht auch schon für euch ein ganzer Eimer Milch bereit; habt ihr aber erst getrunken—denn ihr dürstet alle nach Tugend, ich sehe es—so soll es nicht an Liedern fehlen, wie ihr sie wollt! Anzufangen mit einem Tanzliede für die muntersten Beine und Herzen: und wahrlich, wer es singt, der thut es Einem zu Ehren, der Ehre verdient, einem der Freiesten unter freien Geistern, der alle Himmel wieder hell und alle Meere brausen macht. —

Философ: что это за скромное созданье, покамест он и впрямь хранит верность своему имени! — такого надо называть не «любителем мудрости» — уж простите старого филолога! — а лишь «любителем мудрых мужей». Если вы, стало быть, непременно желаете, чтобы были философы, как их понимали и называли греки, то для начала давайте сюда своих «мудрых мужей»! Но, друзья мои, сдается мне, мы в конце концов мужей немудрящих любим больше, чем мудрых, даже если б они и впрямь были, эти мудрые —? Да, может, в этом, именно в этом и больше мудрости? Как! Неужто даже мудрецы, если подойти к ним поближе, окажутся вовсе не «философами»? А «филасофами»? Любителями подурачиться, подходящим обществом для музыкантов и скоморохов? Но не для — себя самих? —

К проблеме маски. «Une croyance presque instinctive chez moi, c’est que tout homme puissant ment, quand il parle et à plus forte raison, quand il écrit» Стендаль, vie de Napoléon, préface p. XV.

«Je sais, quel est le pouvoir des hommes, — говаривал Наполеон на острове св. Елены, — les plus grands ne peuvent exiger d’être aimés.» — Сразу же добавим предположение, имеющее весьма надежные основания: они не смеют требовать этого даже от себя, — да они себя и не любят!

«Я полон чуть ли не инстинктивной веры в то, что все люди, обладающие властью, лгут, когда говорят, и тем более лгут, когда пишут» Стендаль, Жизнь Наполеона, предисловие, с. XV (фр.).

«Ты, сдается, замышляешь недоброе: можно подумать, ты решил погубить людей?» — сказал я как-то раз богу Дионису. «Может быть, — отвечал бог, — но я сделаю так, что и они внакладе не останутся». — «Что ж это будет?» — спросил я с любопытством. «Кто ж это будет? — вот как надо спрашивать». Дионис сказал это и замолчал на свой, особенный лад — искусительно. Видели бы вы его в этот момент! Была весна, и деревья дружно зацветали.

Есть в ночи час, о котором отшельник скажет: «Прислушайся! Остановилось время!» Бодрствуя ночью, а особенно если едешь или бредешь куда-то в ночные часы, как не привык, — впадаешь в странное, изумленное настроение, переживая эту часть ночи (я имею в виду от первого до третьего часа): что-то вроде «проходит слишком быстро!» или «тащится слишком медленно!», — короче говоря, получаешь впечатление какой-то ненормальности в течении времени. Не приходилось ли нам, бодрствующим отшельникам, искупать в эти часы свою вину за то, что об эту пору мы, как правило, живем в хаотическом времени мира сновидений? В общем, по ночам, от часу до трех, мы «часов не наблюдаем». Сдается мне, как раз это хотели сказать и древние своими выражениями «intempestiva nocte» и νυκτὸς ἀνὰ μέσον (Эсхил), то есть «ночью, когда время исчезает»; а темное выражение Гомера, обозначающее самый тихий и глухой час ночи, я этимологически возвожу к тому же самому смыслу, и пускай себе переводчики думают, будто речь тут идет о «ночной дойке коров»: да разве бывали где-нибудь на свете такие дурни, чтобы доить коров вот именно между часом и тремя ночи? — Но кому ты даешь подслушать свои ночные раздумья? —

В браках в гражданском смысле этого слова — разумеется, в самом почтенном смысле слова «брак», речь определенно идет не о любви, и столь же мало она идет тут о деньгах — из любви не создашь никакого института, — а о дозволении, выдаваемом обществом двоим для взаимного полового удовлетворения, само собой понятно, на некоторых условиях, но таких, которые учитывали бы интересы общества. Очевидно, что в число условий такого договора будут входить взаимная расположенность участников и очень много доброй воли — терпения, уживчивости, взаимной заботы; но вот бросаться словом «любовь» тут не надо! Для двух любящих в полном и подлинном смысле слова половое удовлетворение — как раз не главное; оно, в сущности, только символ — отчасти, как сказано, символ совершенной самоотдачи, а отчасти — символ согласия принять самоотдачу другого, знак вступления во владение. — В браке на аристократический, нет, на староаристократический лад речь идет о выведении расы (а существует ли нынче аристократия? Quaeritur), а стало быть, об обеспечении существования неизменного и определенного типа людей-господ: мужское и женское в человеке было принесено в жертву этой цели. Само собой понятно, что на первом месте тут была далеко не любовь, — она занимала, скорее, прямо противоположное место — и даже не то мерило взаимной доброй воли, что служит условием доброго мещанского брака. Все определялось прежде всего интересами рода и еще более высокой инстанции — сословия. При виде холодной суровости, расчетливой рассудочности подобного благородного понятия о браке, царившего в умах любой здоровой аристократии — в древних Афинах, даже еще в Европе восемнадцатого столетия, у нас, теплокровных и чрезмерно чувствительных животных, у нас, «современных людей», мурашки пошли бы по коже! Именно поэтому любовь как страсть, в самом высоком понимании этого слова, была изобретена для аристократического общества и в нем — как раз там, где нужда в этом, где потребность в этом сказывались всего сильнее ...

— «Болезнь делает человека лучше»: это пресловутое изречение, раздающееся во все века, и притом как из уст мудрецов, так и из уст и глоток простонародья, заставляет задуматься. Касательно его справедливости можно позволить себе задать вопрос: а бывают ли вообще какие-нибудь причинные узы между моралью и болезнью? «Улучшение человека» в самом широком понимании, скажем, тот несомненный факт, что за последнюю тысячу лет нравы европейцев смягчились, люди стали гуманнее, добродушнее,— что это, следствие ли потаенно-кошмарной боли и ощущения собственной неполноценности, лишенности, захирения? Сделала ли европейцев эта «болезнь» «лучше»? Поставлю вопрос иначе: не является ли наша моральность — наша современная чувствительная европейская моральность, с которой можно сопоставить моральность китайцев,— выражением физиологического регресса?... Ведь невозможно, видимо, отрицать, что любой уголок истории, где «человек» предстал во всем великолепии и мощи своего типа, тотчас становится чем-то непредсказуемым, опасным, бурлящим, а человечности при этом приходится туго; и, может быть, в тех случаях, когда дело, казалось бы, обстоит иначе, не хватало как раз мужества или хитрости, чтобы послать психологию к черту и сформулировать общий закон даже на этом материале: «Чем более здоровым, сильным, обильным, плодовитым, предприимчивым чувствует себя человек, тем более он аморален». До чего ж мучительна эта мысль! Не годится, никак не годится предаваться таким раздумьям! Но, положим, они на какой-нибудь крошечный миг овладели нами: с каким изумлением мы заглянем тогда в будущее! Насколько дороже придется тогда, наверное, расплачиваться на земле именно за то, что мы теперь изо всех сил поощряем, — за гуманизацию, за «улучшение», за растущую «цивилизованность» человека? Не будет ничего более разорительного, чем добродетель: потому что в конце концов она превратит землю в лазарет — а последним словом мудрости станет изречение «всякий всякому сиделка». Ну да: тогда-то уж настанет и вожделенный «во человецех мир»! Но зато и почти не останется «благоволения» друг к другу! Почти исчезнут красота, задор, риск, опасность! Почти исчезнут «труды», ради которых еще стоит жить на земле! Увы! И уж точно — никаких «деяний»! Все эти великие труды и деяния, что стоят нерушимо, не поддаваясь гложущим волнам времени,— разве не были они в самом подлинном смысле слова великими неморальностями?...

Что сила слепой веры еще никоим образом не гарантирует истинности этой последней и даже в состоянии мало-помалу выудить страшнейшие глупости из самых разумных вещей — это и есть наша доподлинная европейская премудрость: уж в чем-чем, а в ней мы поднаторели, здесь мы стали стреляными воробьями, доками, здесь мы помудрели — и, кажется, на множестве ошибок ... «Блаженны верующие»: ладно! По крайней мере так бывает время от времени! Но в любых обстоятельствах вера превращает человека в тупицу, даже в тех редчайших случаях, когда сама она не такова, когда она изначально — вера умная. Всякая вера с долгой историей рано или поздно становится тупой, а это значит, выражаясь с прямотою, свойственной нашим современным психологам, что ее основания погружаются в бессознательное, становясь в нем неразличимыми, — и впредь опирается уже не на основания, а на аффекты (иными словами, когда ей нужна помощь, она посылает в бой за себя уже не основания, а аффекты). Положим, удастся докопаться, какая вера — самая распространенная, самая старая, самая авторитетная, самая почтенная из всех ходивших когда-либо среди людей, — тогда с высокой степенью вероятности можно было бы предположить, что она к тому же — самая низкая, самая тупая, самая «бессознательная», наилучшим образом защищенная от оснований и раньше других с основаниями расставшаяся. —

Допустим; ну и что ж это за вера? Ах вы, пытливые! Как-то раз я уже пускался в загадывание загадок — но теперь я поступлю по-людски и быстренько выложу ответ и решенье — не так-то просто будет вам обогнать меня с ответом.

Человек в первую голову — животное, способное на суждение, но за суждением скрывается наша древнейшая и прочнейшая вера, в основании всякого суждения лежит признание в качестве истины и выдвижение утверждения, уверенность в том, что вещь — такая, а не другая, что человек и впрямь тут что-то «познал»: но что это такое — то, что во всяком суждении бессознательно принимается на веру в качестве истинного? Что у нас есть право различать субъект и предикат, причину и следствие — вот она, наша самая крепкая вера; в сущности, ведь даже уже вера в причину и следствие, в conditio и conditionatum — это всего лишь частный случай первичной и всеобщей веры, нашей исконной веры в субъект и предикат (и притом принимающей вид утверждения, будто всякое следствие — это некая деятельность и будто все обусловленное предполагает обусловливающее, всякая деятельность — какого-то деятеля, короче говоря, субъекта). Так разве не должна эта вера в понятие субъекта и предиката оказаться великой глупостью?

Постлюдия.

— Но на этом месте вы перебьете меня, свободные умы. «Хватит! Хватит! — услышу я ваши крики и смех, — мы больше не можем! Долой этого зловещего искусителя и возмутителя совести! Да никак ты собрался осрамить нас на весь свет? Очернить наше доброе имя? Нацепить на нас ярлыки, несмываемые не с одной только кожи? И к чему в такой ясный день эти мрачные призраки, это моральное карканье, вся эта трагическая музыка, черная как вороново крыло! Если ты вещаешь истины, то под такие истины ноги отказываются плясать, стало быть, эти истины еще долго будут не для нас! Ecce nostrum veritatis sigillum! А тут у тебя лужайка с мягкою землей: чего ж для тебя лучше, чем быстренько прогнать прочь хандру и превратить для нас твою ночь в светлый день? Пора уж, в конце-то концов, и радуге вновь раскинуться над этой страною, и чтобы кто-нибудь спел нам умеренно безумные песни и напоил нас молоком: у нас у всех что-то снова открылась жажда по благочестивому, душевно глупому и млечному стилю мышления». Друзья мои, да вы, как я погляжу, истощаете мое терпение — кто это вам сказал, что я и сам давно уж не жду именно этого? Впрочем, я к вашим услугам, к тому же у меня есть то, чего вы так желаете. Неужто не замечаете — во-о-он там резвятся мои стада, все мои нежные, светлые, безбурные мысли-ягнята и мысли-козлища? А вот тут уж наготове для вас целое ведро молока; но давайте-ка сперва напейтесь — я ведь вижу, как вы все жаждете добродетели, — и уж в песнях, каких вы желаете, недостатка не будет! Начнем с плясовой для самых резвых ног и сердец: и поистине, запевший первым почтит ею того, кто заслуживает почтения, одного из самых свободных среди свободных умов, того, кто снова гонит тьму с небес и зыбь морскую подымает. —