Eigentlich sollte ich einen Kreis von tiefen und zarten Menschen um mich haben, welche mich etwas vor mir selber schützten und mich auch zu erheitern wüßten: denn für einen, der solche Dinge denkt, wie ich sie denken muß, ist die Gefahr immer ganz in der Nähe, daß er sich selber zerstört.

Möge Niemand glauben, daß man unversehens und mit beiden Füßen eines Tages in einen solchen herzhaften Zustand der Seele hineinspringt, dessen Zeugniß oder Gleichniß das eben abgesungene Tanzlied sein mag. Bevor man solchermaaßen tanzen lernt, muß man gründlich gehn und laufen gelernt haben, und schon auf eigenen Beinen stehn ist Etwas, für das, wie mir scheint, immer nur Wenige vorbestimmt sind. In der Zeit, wo man sich zuerst auf den eignen Gliedmaaßen hinauswagt und ohne Gängelbänder und Geländer, in den Zeiten der ersten jungen Kraft und aller Anreize eines eigenen Frühlings, ist man am schlimmsten gefährdet und geht oft schüchtern, verzagt, wie ein Entlaufener, wie ein Verbannter, mit einem zitternden Gewissen und mit wunderlichem Mißtrauen seines Wegs:—wenn die junge Freiheit des Geistes wie ein Wein ist

Der Spiegel

Mangel einer herrschenden Denkweise.
Die Schauspieler.
Gleba.
Die neue Schamlosigkeit (die der Mittelmäßigen z.B. Engländer, auch der schreibenden Frauen)
Der Wille zum Vorurtheil (Nationen, Parteien usw.
Der latente Buddhismus.
Der Mangel an Einsamkeit (und folglich an guter Gesellschaft)
Alkohol, Buch und Musik und andere Stimulantia.
Die Philosophen der Zukunft.
Die herrschende Kaste und der Anarchismus.
Die curiosen Schwierigkeiten des Ungewöhnlichen, den seine plebejische Bescheidenheit stört.
Mangel einer Charakter-Erziehung. Mangel der höheren Klöster
Allmähliche Beschränkung der Volksrechte.

— Die Lehre von den Gegensätzen (gut, böse usw.) hat Werth als Erziehungs-Maaßregel, weil sie Partei ergreifen macht.

— die mächtigsten, und gefährlichsten Leidenschaften des Menschen, an denen er am leichtesten zu Grunde geht, sind so gründlich in Acht gethan, daß damit die mächtigsten Menschen selber unmöglich geworden sind oder sich als böse, als “schädlich und unerlaubt” fühlen müßten. Diese Einbuße ist groß, aber nothwendig bisher gewesen: jetzt, wo eine Menge Gegenkräfte groß gezüchtet sind, durch zeitweilige Unterdrückung jener Leidenschaften (von Herrschsucht, Lust an der Verwandlung und Täuschung) ist deren Entfesselung wieder möglich: sie werden nicht mehr die alte Wildheit haben. Wir erlauben uns die zahme Barbarei: man sehe unsere Künstler und Staatsmänner an

— Die Synthesis der Gegensätze und Gegentriebe ein Zeichen von der Gesamtkraft eines Menschen: wie viel kann sie bändigen?

— ein neuer Begriff von Heiligkeit: Plato’s Naivetät—Nicht mehr der Gegensatz der verketzerten Triebe im Vordergrunde

— zu demonstriren, in wiefern die griechische Religion die höhere war als die jüdisch-christliche. Letztere siegte, weil die griechische Religion selber entartet (zurück gegangen) war.



Ziel: die Heiligung der mächtigsten furchtbarsten und bestverrufenen Kräfte, im alten Bilde geredet: die Vergottung des Teufels

— Ich messe darnach, wie weit ein Mensch, ein Volk die furchtbarsten Triebe bei sich fesseln kann und zu seinem Heile wenden, ohne an ihnen zu Grunde zu gehn: vielmehr zu seiner Fruchtbarkeit in That und Werk

— die Auslegung aller Unglücksfalle als die Wirkung unversöhnter Geister ist das, was bisher die großen Massen zu religiösen Culten trieb. Selbst das höhere moralische Leben, das des Heiligen, ist nur als eines der Mittel erfunden worden, um unversöhnte Geister zu befriedigen.

— die Auslegung unserer Erlebnisse als providentieller Winke einer gütigen, erziehenden Gottheit, auch unserer Unglücksfälle:—Entwicklung des väterlichen Gottesbegriffs, von der patriarchalischen Familie aus.

— die absolute Verderbtheit des Menschen, die Unfreiheit zum Guten und folglich die Auslegung aller unserer Handlungen mit der Interpretation des bösen Gewissens: endlich Gnade. Wunder-Akt. Plötzliche Umkehr. Paulus, Augustin, Luther

— die Barbarisirung des Christenthums durch die Germanen: die zwischengöttlichen Wesen, und die Vielheit der Sühnkulte, kurz der vorchristliche Standpunkt kommt wieder. Ebenso das Compositions-system.

— Luther giebt wieder die Grundlogik des Christenthums, die Unmöglichkeit der Moral und folglich der Selbstzufriedenheit, die Nothwendigkeit der Gnade und folglich der Wunder und auch der Prädestination. Im Grunde ein Eingeständniß des Überwundenseins und ein Ausbruch von Selbst-Verachtung.

— “es ist unmöglich, seine Schulden zu bezahlen,” Ausbrüche der Heilsbegierde und der Culte und Mysterien. “Es ist unmöglich, seine Sünde loszuwerden” Ausbruch des Christenthums des Paulus Augustin und Luther. Ehemals war das äußere Unglück der Anstoß religiös zu werden; später das innere Unglücks-Gefühl, die Unerlöstheit, Angst, Unsicherheit. Was Christus und Buddha auszuzeichnen scheint: es scheint das innere Glück zu sein, das sie religiös mache

— das Gefühl der höheren Rangordnung anzugehören ist dominirend im sittlichen Gefühle: es ist das Selbst-zeugniß der höheren Kaste, deren Handlung und Zustände nachher wieder als Abzeichen einer Gesinnung gelten, mit der man in jene Kaste gehört oder gehören sollte —

— zuerst wird das sittliche Gefühl in Bezug auf Menschen (Stände voran!) entwickelt, erst später auf Handlungen und Charakterzüge übertragen. Das Pathos der Distanz ist im innersten Grunde jenes Gefühls.

— die Unkenntniß des Menschen und das Nicht-Nachdenken macht, daß die individuelle Zurechnung erst spät gemacht wird. Man fühlt sich selber zu unfrei, ungeistig, durch plötzliche Antriebe fortgerissen, als daß man über sich anders denken sollte als in Betreff der Natur: es wirken auch in uns Dämonen.

— Menschliches, Allzumenschliches. Man kann nicht über Moral nachdenken, ohne sich nicht unwillkürlich moralisch zu bethätigen und erkennen zu geben. So arbeitete ich damals an jener Verfeinerung der Moral, welche “Lohn” und “Strafe” bereits als “unmoralisch” empfindet und den Begriff “Gerechtigkeit” nicht mehr zu fassen weiß als “liebevolles Begreifen,” im Grunde gutheißen. Darin ist vielleicht Schwäche, vielleicht Ausschweifung, vielleicht auch

— die “Strafe” entwickelt sich im engsten Raume, als Reaktion des Mächtigen, des Hausherrn, als Ausdruck seines Zorns gegen die Mißachtung seines Befehls und Verbotes.— Vor der Sittlichkeit der Sitte (deren Kanon will “alles Herkömmliche soll geehrt werden”) steht die Sittlichkeit der herrschenden Person (deren Kanon will, daß “der Befehlende allein geehrt werde”) Das Pathos der Distanz, das Gefühl der Rangverschiedenheit liegt im letzten Grunde aller Moral.

— “Seele” zuletzt als “Subjektsbegriff”

— Wenn die Dinge unbekannt sind, so ist es auch der Mensch. Was ist da loben und tadeln!

— ich begreife nicht, wie man Theolog sein kann. Ich möchte nicht gerne gering von dieser Art Menschen denken, welche doch nicht nur Erkenntniß-Maschinen sind

— Jede Handlung, deren ein Mensch nicht fähig ist, wird von ihm mißverstanden. Es ist auszeichnend, mit seinen Handlungen immer mißverstanden zu werden. Es ist dann auch nothwendig und kein Anlaß zur Erbitterung.

— Es ist nicht uneigennützig, wenn ich lieber über die Causalität als über den Prozeß mit meinem Verleger nachdenke; mein Nutzen und mein Genuß liegt auf der Seite der Erkenntnisse, meine Spannung, Unruhe, Leidenschaft ist gerade dort am längsten thätig gewesen.

Gedanken sind Handlungen

— wie haben wir in fünfzig Jahren umgelernt! Die ganze Romantik mit ihrem Glauben an das “Volk” ist widerlegt! Keine Homerische Dichtung als Volks-Poesie! Keine Vergötterung der großen Naturmächte! Kein Schluß aus Sprach-Verwandtschaft auf Rassen-Verwandtschaft! Keine “intellektuelle Anschauung” des Übersinnlichen! Keine in der Religion verschleierte Wahrheit!

— Das Problem der Wahrhaftigkeit ist ganz neu. Ich bin erstaunt: Wir betrachten solche Naturen wie Bismarck als schuldig hierin aus Fahrlässigkeit, solche wie Richard Wagner aus Mangel an Bescheidenheit, wir würden Plato mit seiner pia fraus verurtheilen, Kant wegen der Ableitung seines kategorischen Imperativs, während der Glaube ihm sicher nicht auf diesem Wege gekommen ist

— Endlich wendet sich der Zweifel auch gegen sich selber: Zweifel am Zweifel. Und die Frage nach der Berechtigung der Wahrhaftigkeit und ihrem Umfange steht da —

— Alle unsere bewußten Motive sind Oberflächen-Phänomene: hinter ihnen steht der Kampf unserer Triebe und Zustände, der Kampf um die Gewalt.

— Daß diese Melodie schön klingt, wird nicht den Kindern durch die Autorität u Unterricht beigebracht; ebenso wenig das Wohlgefühl beim Anblick eines ehrwürdigen Menschen. Die Werthschätzungen sind angeboren, trotz Locke!, angeerbt; freilich, sie entwickeln sich stärker und schöner, wenn zugleich die Menschen, welche uns hüten und lieben, mit uns gleich schätzen. Welche Marter für ein Kind, immer im Gegensatz zu seiner Mutter sein Gut und Böse anzusetzen und dort, wo es verehrt, gehöhnt und verachtet zu werden!

— Wie vielfach ist das, was wir als sittliches Gefühl empfinden: darin ist Verehrung, Furcht, die Berührung wie von etwas Heiligem und Geheimem, darin redet etwas Befehlendes, etwas, das sich wichtiger nimmt als wir; etwas, das erhebt, entflammt oder ruhig und tief macht. Unser sittliches Gefühl ist eine Synthesis, ein Zugleich-Erklingen aller herrschaftlichen und unterthänigen Gefühle, welche in der Geschichte unserer Vorfahren gewaltet haben

— Zu Gunsten der Gegenwart. Die Gesundheit wird gefördert, asketisch-weltverneinende Denkweisen (mit ihrem Willen zur Krankheit) kaum begriffen. Alles Mögliche gilt und wird gelten gelassen und anerkannt, feuchte milde Luft, in der jede Art Pflanze wächst. Es ist das Paradies für alle kleine üppige Vegetation

— Seele und Athem und Dasein esse gleichgesetzt. Das Lebende ist das Sein: weiter giebt es kein Sein.

— “Die gute Leute sind alle schwach: sie sind gut, weil sie nicht stark genug sind, böse zu sein” sagte der Latuka-Häuptling Comorro zu Baker

gin ist arabisch und heißt spiritus ( = g’inn)

“Für schwache Herzen giebt es kein Unglück” sagt man im Russichen

— alle Bewegungen sind als Gebärden aufzufassen, als eine Art Sprache, wodurch sich die Kräfte verstehn. In der unorganischen Welt fehlt das Mißverständnis, die Mittheilung scheint vollkommen. In der organischen Welt beginnt der Irrthum. “Dinge” “Substanzen” Eigenschaften, Thätig-“keiten”—das alles soll man nicht in die unorganische Welt hineintragen! Es sind die spezifischen Irrthümer, vermöge deren die Organismen leben. Problem von der Möglichkeit des “Irrthums”? Der Gegensatz ist nicht “falsch” und “wahr,” sondern “Abkürzungen der Zeichen” im Gegensatz zu den Zeichen selber. Das Wesentliche ist: die Bildung von Formen, welche sich viele Bewegungen repräsentiren, die Erfindung von Zeichen für ganze Arten von Zeichen.



— alle Bewegungen sind Zeichen eines inneren Geschehens; und jedes innere Geschehen drückt sich aus in solchen Veränderungen der Formen. Das Denken ist noch nicht das innere Geschehen selber, sondern ebenfalls nur eine Zeichensprache für den Machtausgleich von Affekten.

— die Vermenschlichung der Natur—die Auslegung nach uns.

— der Kampf als Mittel des Gleichgewichts

— die Annahme von Atomen ist nur eine Consequenz vom Subjekts- und Substanz-begriff: irgend wo muß es “ein Ding” geben, von wo die Thätigkeit ausgeht. Das Atom ist der letzte Abkömmling des Seelenbegriffs.

— das furchtbarste und gründlichste Verlangen des Menschen, sein Trieb nach Macht,—man nennt diesen Trieb “Freiheit”—muß am längsten in Schranken gehalten werden. Deshalb ist die Ethik bisher, mit ihren unbewußten Erziehungs- und Züchtungs-Instinkten, darauf aus gewesen, das Macht-Gelüst in Schranken zu halten: sie verunglimpft das tyrannische Individuum und unterstreicht, mit ihrer Verherrlichung der Gemeindefürsorge und der Vaterlandsliebe, den Heerden-Machtinstinkt

— Naturgemäß müssen sich die Kräfte der Menschheit in der Reihenfolge entwickeln, daß die ungefährlichen voran entwickelt (gelobt, gutgeheißen) werden, daß umgekehrt die stärksten am längsten verketzert und verläumdet bleiben.

Der Wille zur Macht.
Versuch einer neuen Auslegung alles
Geschehens.
Von
Friedrich Nietzsche.

die Welt des Denkens nur ein zweiter Grad der Erscheinungswelt —

— die Bewegungen sind nicht “bewirkt” von einer “Ursache”: das wäre wieder der alte Seelen-Begriff!—sie sind der Wille selber, aber nicht ganz und völlig!

NB. Der Glaube an Causalität geht zurück auf den Glauben, daß ich es bin, der wirkt, auf die Scheidung der “Seele” von ihrer Thätigkeit. Also ein uralter Aberglaube!

Die Zurückführung einer Wirkung auf eine Ursache ist: zurück auf ein Subjekt. Alle Veränderungen gelten als hervorgebracht von Subjekten.

— wir ertragen den Anblick nicht mehr, folglich schaffen wir die Sclaven ab

Es ist ein Lieblingswort der Schlaffen und Gewissenlosen tout comprendre c’est tout pardonner: es ist auch eine Dummheit. Oh wenn man erst immer auf das “comprendre” warten wollte: es scheint mir, man würde da zu selten zum Verzeihen kommen! Und zuletzt, warum sollte man gerade verzeihen, wenn man begriffen hat? Gesetzt, ich begriffe ganz und gar, warum dieser Satz mir mißrieth, dürfte ich ihm darum nicht durchstreichen?— Es giebt genug Fälle, wo man einen Menschen durchstreicht, weil man ihn begriffen hat.

— der Begriff “Veränderung” setzt schon das Subjekt voraus, die Seele als Substanz

— der Anstoß, den man nimmt an der Lehre “von der Unfreiheit des Willens” ist der: es scheint als ob sie behaupte “du thust, was du thust, nicht freiwillig, sondern unfreiwillig d.h. gezwungen.” Nun weiß jeder, wie einem zu Muthe ist, wenn er etwas unfreiwillig thut. Es scheint also mit jener Lehre gelehrt zu werden: alles, was du thust, thust du unfreiwillig also ungern, “wider deinen Willen”—und das giebt man nicht zu, weil man vieles gern thut, auch gerade viel “Moralisches.” Man versteht also “unfreier Wille” als “gezwungen durch einen fremden Willen”: als ob die Behauptung wäre: “alles, was du thust, thust du gezwungen durch einen fremdem Willen.” Deinen Gehorsam gegen den eigenen Willen nennt man nicht Zwang: denn es ist Lust dabei. Daß du dir selber befiehlst, das heißt: “Freiheit des Willens”

Sapientia victrix.
Vorspiel zu einer Philosophie der Zukunft.

Die Religionen leben die längste Zeit, ohne mit der Moral verquickt zu sein: moralfrei. Man erwäge, was eigentlich jede Religion will—man kann es ja heute noch mit Händen greifen: man will durch sie nicht nur Erlösung von der Noth, sondern vor Allem Erlösung von der Furcht vor Noth. Alle Noth gilt als Folge von bösem, feindseligem Walten von Geistern: alle Noth, die einen trifft, ist zwar nicht “verdient,” aber es weckt den Gedanken, wodurch ein Geist gegen uns gereizt sein mag; der Mensch zittert vor unbekannten schweifenden Unholden und möchte sie hold stimmen. Dabei prüft er sein Verhalten: und wenn es überhaupt Mittel giebt, bestimmte Geister, die er kennt, sich freundlich zu stimmen, so fragt er sich, ob er auch wirklich Alles gethan habe, was er dazu hätte thun können. Wie ein Höfling sein Verhalten zu dem Fürsten prüft, wenn er an ihm eine ungenädige Stimmung wahrgenommen hat:—er sucht nach einer Unterlassung usw. “Sünde” ist ursprünglich das, wodurch irgend ein Geist sehr beleidigt werden könnte, irgend eine Unterlassung, ein : da hat man etwas wieder gut zu machen.— Nur insofern ein Geist, eine Gottheit ausdrücklich auch gewisse moralische Gebote als Mittel, ihm zu gefallen und zu dienen hingestellt hat, kommt in die “Sünde” auch die sittliche Werthschätzung: oder vielmehr: dann erst kann ein Verstoß gegen ein sittliches Gebot als “Sünde” empfunden werden, als etwas, das von Gott trennt, ihn beleidigt und auch von seiner Seite Gefahr und Noth im Gefolge hat.

Klugheit, Vorsicht und Vorsorge (im Contrast zur Indolenz und zum Leben im Augenblick)—man meint jetzt beinahe eine Handlung zu erniedrigen, wenn man diese Motive nennt. Aber was hat es gekostet, diese Eigenschaften groß zu züchten! Die Klugheit als Tugend zu betrachten—ist noch griechisch!

Ebenso dann die Nüchternheit und “Besonnenheit” im Gegensatz zum Handeln aus gewaltsamen Impulsen, zur “Naivetät” des Handelns.

Die absolute Hingebung (in der Religion) als Reflex der sklavischen Hingebung oder der weiblichen (—das Ewig-Weibliche ist der idealisirte Sklavensinn)

Den moralischen Werth der Handlung nach der Absicht messen: setzt voraus, daß die Absicht wirklich die Ursache der Handlung ist—was doch heißt die Absicht als eine vollkommene Erkenntniß als “Ding an sich” betrachten. Zuletzt ist sie doch nur das Bewußtsein u die Auslegung eines Zustandes (von Unlust, Begehren usw.)

— mit der Sprache sollen Zustände und Begehrungen bezeichnet werden: also Begriffe sind Zeichen zum Wiedererkennen. Die Absicht auf Logik liegt nicht darin; das logische Denken ist ein Auflösen. Aber jedes Ding das wir “begreifen,” jeder Zustand ist eine Synthesis, die man nicht “begreifen,” wohl aber bezeichnen kann: und auch dies nur, indem man eine gewisse Ähnlichkeit mit Dagewesenem anerkannt. “Unwissenschaftlich” ist jede innere geistige Aktion thatsächlich, auch jedes Denken.

Denker von bescheidener oder unehrlicher Abkunft begreifen die Herrschsucht falsch, auch schon den Trieb der Auszeichnung: sie rechnen beides unter die Eitelkeit, wie als ob es sich darum handele, in der Meinung anderer Menschen geachtet, gefürchtet oder angebetet dazustehn.

Nach wissenschaftlichem Maaße gemessen, ist der Werth jedes sittliches Werthurteils von Mensch über Mensch sehr gering: es ist ein Tasten und Tappen und viel Wahn und Unwissenheit in jedem Wort.

Der Charakter des unbedingten Willens zur Macht ist im ganzen Reiche des Lebens vorhanden. Haben wir ein Recht, das Bewußtsein zu leugnen, so doch schwerlich das Recht, die treibenden Affekte zu leugnen z.B. in einem Urwalde.

(Bewußtsein enthält immer eine doppelte Spiegelung—es giebt nichts Unmittelbares —)

Grundfrage: wie tief geht das Sittliche? Gehört es nur zum Angelernten? Ist es eine Ausdrucksweise?

Alle tieferen Menschen sind darin einmüthig—es kommt Luthern Augustin Paulus zum Bewußtsein—, daß unsere Moralität und deren Ereignisse nicht mit unserem bewußten Willen sich decken—kurz, daß die Erklärung aus Zweck-Absichten nicht reicht.

Objektiv, hart, fest, streng bleiben im Durchsetzen eines Gedankens—das bringen die Künstler noch am besten zu Stande; wenn Einer aber Menschen dazu nöthig hat (wie Lehrer, Staatsmänner usw.) da geht die Ruhe und Kälte und Härte schnell davon. Man kann bei Naturen wie Cäsar und Napoleon etwas ahnen von einem “interesselosen” Arbeiten an seinem Marmor, mag dabei von Menschen geopfert werden, was nur möglich. Auf dieser Bahn liegt die Zukunft der höchsten Menschen: die größte Verantwortlichkeit tragen und nicht daran zerbrechen.— Bisher waren fast immer Inspirations-Täuschungen nöthig, um selber den Glauben an sein Recht und seine Hand nicht zu verlieren.

Verwandlungen des Willens zur Macht, seine Ausgestaltungen, seine Spezialisirungen—parallel der morphologischen Entwicklung darzustellen!

Von jedem unserer Grundtriebe aus giebt es eine verschiedne perspektivische Abschätzung alles Geschehens und Erlebens. Jeder dieser Triebe fühlt sich in Hinsicht auf jeden anderen gehemmt, oder gefördert, geschmeichelt: jeder hat sein eigenes Entwicklungsgesetz (sein Auf und Nieder, sein Tempo, usw.)—und dieser ist absterbend, wenn jener steigt.

Der Mensch als eine Vielheit von “Willen zur Macht”: jeder mit einer Vielheit von Ausdrucksmitteln und Formen. Die einzelne angeblichen “Leidenschaften” (z.B. der Mensch ist grausam) sind nur fiktive Einheiten, insofern das, was von den verschiedenen Grundtrieben her als gleichartig ins Bewußtsein tritt, synthetisch zu einem “Wesen” oder “Vermögen,” zu einer Leidenschaft zusammengedichtet wird. Ebenso also, wie die “Seele” selber ein Ausdruck für alle Phänomene des Bewußtseins ist: den wir aber als Ursache aller dieser Phänomene auslegen (das “Selbstbewußtsein” ist fiktiv!)

Alles Materielle ist eine Art von Bewegungssymptom für ein unbekanntes Geschehen: alles Bewußte und Gefühle ist hinwiederum Symptom von unbekannten . Die Welt, die uns von diesen beiden Seiten her sich zu verstehen giebt, könnte noch viele andere Symptome haben. Es besteht kein nothwendiges Verhätniß zwischen Geist und Materie, als ob sie irgendwie die Darstellungsformen erschöpften und allein repräsentirten.

Bewegungen sind Symptome, Gedanken sind ebenfalls Symptome: die Begierden sind uns nachweisbar hinter beidem, und die Grundbegierde ist der Wille zur Macht.— “Geist an sich” ist nichts, so wie “Bewegung an sich” nichts ist.

Es ist beinahe komisch, daß unsere Philosophen verlangen, die Philosophie müsse mit einer Kritik des Erkenntnißvermögens beginnen: ist es nicht sehr unwahrscheinlich, daß das Organ der Erkenntniß sich selber “kritisiren” kann, wenn man mißtrauisch geworden ist über die bisherigen Ergebnisse der Erkenntniß? Die Reduktion der Philosophie auf den “Willen zu einer Erkenntnißtheorie” ist komisch. Als ob sich so Sicherheit finden ließe! —

Alles, was ins Bewußtsein tritt, ist das letzte Glied einer Kette, ein Abschluß. Daß ein Gedanke unmittelbar Ursache eines anderen Gedankens wäre, ist nur scheinbar. Das eigentlich verknüpfte Geschehen spielt sich ab unterhalb unseres Bewußtseins: die auftretenden Reihen und Nacheinander von Gefühlen Gedanken usw. sind Symptome des eigentlichen Geschehens!— Unter jedem Gedanken steckt ein Affekt. Jeder Gedanke, jedes Gefühl, jeder Wille ist nicht geboren aus Einem bestimmten Triebe, sondern er ist ein Gesamtzustand, eine ganze Oberfläche des ganzen Bewußtseins und resultirt aus der augenblicklichen Macht-Feststellung aller der uns constituirenden Triebe—also des eben herrschenden Triebes sowohl als der ihm gehorchenden oder widerstrebenden. Der nächste Gedanke ist ein Zeichen davon, wie sich die gesammte Macht-Lage inzwischen verschoben hat.

“Wille”—eine falsche Verdinglichung.

— Wie wird sich später einmal Goethe ausnehmen! wie unsicher, wie schwimmend! Und sein “Faust”—welches zufällige und zeitliche, und wenig nothwendige und dauerhafte Problem! Eine Entartung des Erkennenden, ein Kranker, nichts mehr! Keineswegs die Tragödie des Erkennenden selber! Nicht einmal die des “freien Geistes.”

Die Menschenliebe des Christen, welche keinen Unterschied macht, ist erst möglich bei der fortwährenden Anschauung Gottes, im Verhältniß zu dem die Rangordnung zwischen Mensch und Mensch verschwindend klein wird, und der Mensch selber überhaupt so unbedeutend wird, daß die Größenverhältnisse kein Interesse mehr erregen: wie von einem hohen Berge aus Groß und Klein ameisenhaft und ähnlich wird.— Man soll diese Geringschätzung des Menschen überhaupt nicht übersehen, welche im christlichen Gefühle der Menschenliebe liegt: “du bist mein Bruder, ich weiß schon, wie es dir zu Muthe ist, wer du auch seist—schlecht nämlich!” usw. Thatsächlich ist ein solcher Christ eine äußerst zudringliche und unbescheidene Art.

Umgekehrt: läßt man Gott fahren, so fehlt uns ein Typus eines Wesens, das höher ist als der Mensch: und das Auge wird fein für die Differenzen dieses “höchsten Wesens.”

— Ich bin mißtrauisch gegen die Beschaulichen, Selbst-in-sich-Ruhenden, Beglückten unter den Philosophen:—es fehlt da die gestaltende Kraft und die Feinheit in der Redlichkeit, welche sich den Mangel als Kraft eingesteht

Die Verwandlung des sittlich-Verworfenen in sittlich-Verehrtes—und umgekehrt.

— die Einen suchen im Inneren eine unbedingte Verbindlichkeit aus und erdichten sie unter Umständen, die Anderen wollen es beweisen und zugleich damit pflanzen —

— wie unbescheiden nimmt sich der Mensch mit seinen Religionen aus, auch wenn er sich noch vor Gott wälzt, gleich dem heiligen Augustin! Welche Zudringlichkeit! Dieses väterliche oder großväterliche Princip im Hintergrunde!

— Die Moral galt unter Sterblichen bisher als das Ernsthafteste, was es giebt: das ist den Moralisten zu Gute gekommen, auf welche unter Göttern—und vielleicht auch einmal unter Menschen—kein kleines Gelächter wartet: man trägt auf die Dauer niemals ungestraft die Würde eines Lehrmeisters. Menschen zu “belehren,” Menschen zu “verbessern”—die Anmaaßung eines solchen Vorhabens

Daß die Katze Mensch immer wieder auf ihre vier Beine, ich wollte sagen auf ihr Eines Bein “Ich” zurückfällt, ist nur ein Symptom seiner psychologischen “Einheit,” richtiger “Vereinigung”: kein Grund, an eine “seelische Einheit” zu glauben.

— Moral ist ein Theil der Lehre von den Affekten: wie weit reichen die Affekte ins Herz des Daseins?

Wenn es überhaupt ein “an sich” gäbe, was wäre dann das “An sich” eines Gedankens?

Die Gedanken sind Zeichen von einem Spiel und Kampf der Affekte: sie hängen immer mit ihren verborgenen Wurzeln zusammen

Wer den Werth einer Handlung nach der Absicht mißt, aus der sie geschehen ist, meint dabei die bewußte Absicht: aber es giebt, bei allem Handeln, viel unbewußte Absichtlichkeit; und was als “Wille” und “Zweck” in den Vordergrund tritt, ist vielfach ausdeutbar und an sich nur ein Symptom. “Eine ausgesprochene, aussprechbare Absicht” ist eine Ausdeutung, eine Interpretation, welche falsch sein kann; außerdem eine willkürliche Simplifikation und Fälschung usw

Die Berechnung auf Lust als eine mögliche Folge einer Handlung und die mit einer Thätigkeit selber verbundene Lust, als Auslösung einer gebundnen und aufgestauten Kraft: was für Mühe hat es schon gemacht, diese beiden Lüste auseinander zu halten! Es giebt zu lachen! Ebenso wie die Annehmlichkeit des Lebens—und Seligkeit als moralische Trunkenheit und Selbst-Anbetung verwechselt wird.

Die größte Aufrichtigkeit und Überzeugung vom Werthe des eigenen Werkes vermag nichts: ebenso kann die zweiflerische Unterschätzung den Werth desselben nicht berühren. So steht es mit allen Handlungen: wie moralisch ich mir mit einer Absicht auch vorkommen mag, an sich ist damit nichts über den Werth der Absicht und noch weniger über den Werth der Handlung ausgemacht. Die ganze Herkunft einer Handlung müßte bekannt sein, und nicht nur das Stückchen, das davon ins Bewußtsein fällt (die sogenannte Absicht) Aber damit wäre eben absolute Erkenntniß verlangt —

In wie fern eine Überwindung des moralischen Menschen möglich ist:

wir messen den Werth einer Handlung nicht mehr nach ihren Folgen

wir messen ihn auch nicht mehr nach ihrer Absicht

So wenig wir noch beten und die Hände nach Oben strecken, so wenig werden wir eines Tages die Verleumdung und Verlästerung nöthig haben, um gewisse Triebe in uns als Feinde zu behandeln; und ebenso kann unsere Macht, welche uns zwingt, Menschen und Institutionen zuzerstören, dies einmal thun, ohne daß wir selbst darüber in Affekte der Entrüstung und des Ekels gerathen: mit göttlichen Auge und ungestört vernichten! Die Vernichtung der Menschen welche sich gut fühlen, voran! experimentum crucis.

Jenseits von Gut und Böse

Versuch
einer Überwindung der Moral.

Von
Friedrich Nietzsche.

Die religiöse Auslegung überwunden.

Moral gehört in die Lehre von den Affekten (nur ein Mittel ihrer Bändigung, während andere groß gezüchtet werden sollen.

Die Überwindung der Moral.

Bisher der Mensch kümmerlich sich erhaltend, indem er die ihm gefährlichsten Triebe bösartig behandelte und verlästerte und ebenso vor den ihn erhaltenden servil schmeichelte. Gewinnung neuer Mächte und Länder

a) der Wille zur Unwahrheit
b) der Wille zur Grausamkeit
c) der Wille zur Wollust
d) der Wille zur Macht

auf das Verstehen der Außenwelt und die Mittheilung an dieselbe eingerichtet müssen Intellekt und Sinne oberflächlich sein.

Vollkommene Leerheit der Logik —

“Arbeitstheilung, Gedächtniß, Übung, Gewohnheit, Instinkt, Vererbung, Vermögen, Kraft”—alles Worte, mit denen wir nichts erklären, aber wohl bezeichnen und andeuten.

Das “Ich” (welches mit der einheitlichen Verwaltung unseres Wesens nicht eins ist!) ist ja nur eine begriffliche Synthesis—also giebt es gar kein Handeln aus “Egoismus”

— daß irgend eine bewußte oder unbewußte Berechnung der Lust, die man im Gefolge eines Thuns hat (sei es im Thun, oder nachher), wirklich Ursache des Thuns ist, ist eine Hypothese!!!

Wir gehören zum Charakter der Welt, das ist kein Zweifel! Wir haben keinen Zugang zu ihr als durch uns: es muß alles Hohe und Niedrige an uns als nothwendig ihrem Wesen zugehörig verstanden werden!

NB. Wir wollen unsere Neigungen und Abneigungen redlich eingestehn und es uns wehren, dieselben aus moralischen Farbentöpfen zu schminken. So gewiß wir unsere Noth nicht mehr als unseren “Kampf mit Gott und Teufel” auslegen werden! Seien wir naturalistisch und gestehen wir ein gutes Recht auch dem zu, was wir bekämpfen müssen, an uns oder außer uns!

Durch die Arbeitstheilung sind die Sinne vom Denken und Urtheilen beinahe gelöst: während früher dies in ihnen lag, ungeschieden. Noch früher müssen die Begierden und die Sinne Eins gewesen sein.

Aller Kampf—alles Geschehen ist ein Kampf—braucht Dauer. Was wir “Ursache” und “Wirkung” nennen, läßt den Kampf aus und entspricht folglich nicht dem Geschehen. Es ist consequent, die Zeit in Ursachen u Wirkungen zu leugnen.

Thun wir einigen Aberglauben von uns ab, der in Bezug auf Philosophen bisher gang und gäbe war.

Die neue Aufklärung.

Vorspiel einer Philosophie der Zukunft.

Von
Friedrich Nietzsche.

Freie Geister und andere Philosophen.
Jenseits von Gut und Böse.

Moralisten-Moral.

Zur Verwechslung von Ursache und Symptom

Lust und Unlust sind die ältesten Symptome aller Werthurtheile: nicht aber Ursachen der Werthurtheile!

Also: Lust und Unlust gehören wie die sittlichen und aesthetischen Urtheile unter Eine Kategorie.

Die Worte bleiben: die Menschen glauben, auch die damit bezeichneten Begriffe!

Es fehlen uns viele Begriffe, um Verhältnisse auszudrücken: wie schnell sind wir mit “Herr und Diener” “Vater und Kind” usw. fertig!

Grundmißverständniß: ein Mensch legt nach sich jeden Anderen aus; daher Mißverständniß vieler Tugenden und Affekte, die einer höheren Art eignen. Selbst der selbe Mensch versteht sich falsch, wenn er in einem niederen Augenblick auf seine hohen Festzeiten zurückblickt. “Selbst-Erniedrigung” “Demuth”

Ach, kennt ihr die stumme Zärtlichkeit, mit der der böse und furchtbare Mensch jenem Augenblicke nachhängt, wo er einmal—oder noch—“anders” war! Niemand sieht die Tugend so verführerisch, so sehr Weib und Kind.

Im reinsten Quell ist Ein Tropfen Schmutzes genug —

Die Hand, die sich zu einem Gebete ausstrecken wollte, der zum Seufzer bereite Mund—hier hat der freie Geist seine Überwindung, aber auch seine Stauung. Eines Tages wird der Damm überstürzt von den wilden Wassern —

Viele Feinere wollen Ruhe, Frieden vor ihren Affekten—sie streben nach Objectivität, Neutralität, sie sind zufrieden als Zuschauer übrig zu bleiben,—und als kritische Zuschauer mit einer neugierigen und muthwilligen Überlegenheit.

Andere wollen Ruhe nach Außen, Ungefährlichkeit des Lebens,—sie möchten nicht beneidet und nicht angegriffen werden—und geben lieber “Jedem sein Recht”—nennen’s “Gerechtigkeit” und Menschenliebe usw.

Zum Capitel: “Die Tugenden als Verkleidung.”

Der Verlust bei allen Spezialisirungen: die synthetische Natur ist die höhere. Nun ist schon alles organische Leben eine Spezialisirung: die dahinterstehende unorganische Welt ist die größte Synthesis von Kräften und deshalb das Höchste und Verehrungswürdigste.— Der Irrthum, die perspektivische Beschränktheit fehlt da.

Künstler: begeistert, sinnlich, kindsköpfig, bald übermißtrauisch, bald überzutrauisch

— Bist du Einer, der als Denker seinem Satze treu ist, nicht wie ein Rabulist, sondern wie ein Soldat seinem Befehle? Es giebt nicht nur gegen Personen Untreue.

— Mitleiden bei einem, der Glücks und Muth genug hat, um auch abseits stehen und abseits blicken zu können, gleich einem epikureischen Gotte.

Der Spiegel.

Philosophie des verbotenen Wissens.

Von
Friedrich Nietzsche.

Gott ist widerlegt, der Teufel nicht. Für hellsichtige und mißtrauische Augen, welche tief genug in die Hintergründe zu blicken wissen, ist das Schauspiel des Geschehens kein Zeugniß weder von Wahrhaftigkeit noch väterliche Fürsorge oder überlegener Vernünftigkeit; weder etwas Vornehmes, noch etwas Reines und Treusinniges.

Die nordische Unnatürlichkeit: alles mit silbernen Nebeln überzogen, man muß künstlich erst zum Wohlgefühle kommen, die Kunst ist dort eine Art Ausweichen vor sich selber. Ach, diese blasse Freude, dies Oktober-Licht auf allen Freuden!

Die nordische Künstlichkeit

Der Versucher.

Von
Friedrich Nietzsche.

Harmlosigkeit unserer kritischen Philosophen, welche nicht bemerken, daß Skepsis : sie meinen, wenn man erst das Werkzeug prüfe, bevor man es anwendet, nämlich das Erkenntnißvermögen. Dies ist schlimmer noch als ein Streichholz prüfen, bevor man es brauchen will. Es ist das Streichholz, das sich selber prüfen will, ob es brennen wird

Die unbedingte Nothwendigkeit alles Geschehens enthält nichts von einem Zwange: der steht hoch in der Erkenntniß, der das gründlich eingesehen und eingefühlt hat. Aus seinem Glauben ergiebt sich kein Verzeihen und Entschuldigen—ich streiche einen Satz durch, der mir mißrathen ist, so gut ich die Nothwendigkeit einsehe, vermöge deren er mir mißrieth, denn der Lärm eines Karrens störte mich—so streichen wir Handlungen, unter Umständen Menschen durch, weil sie mißrathen sind. “Alles begreifen”—das heiße alle perspektivischen Verhältnisse aufheben, das heiße nichts begreifen, das Wesen des Erkennens verkennen.

Der interpretative Charakter alles Geschehens.

Es giebt kein Ereigniß an sich. Was geschieht, ist eine Gruppe von Erscheinungen ausgelesen und zusammengefaßt von einem interpretirenden Wesen.

Die Furcht ist weitergebildet worden zum Ehrgefühl, der Neid zur Billigkeit (“jedem das Seine” und gar “gleiche Rechte”) die Zudringlichkeit der Vereinsamten und Gefährdeten zur Treue,

die Schwerfälligkeit des Geistes, der sich festsetzt, wohin er einmal gerathen ist, die Bequemlichkeit, die nicht umlernen will, die gutmüthige Unterwerfung unter einer Macht und Freude am Dienen, das feuchtwarme Brüten auf Gedanken, Wünschen—alles deutsch—Ursprung der Treue und Gläubigkeit.

Die Theilung eines Protoplasma in 2 tritt ein, wenn die Macht nicht mehr ausreicht, den angeeigneten Besitz zu bewältigen: Zeugung ist Folge einer Ohnmacht.

Wo die Männchen aus Hunger das Weibchen aufsuchen und in ihm aufgehn, ist Zeugung die Folge eines Hungers.

Der völlig gleiche Verlauf, aber die höhere Ausdeutung des Verlaufs!! Die mechanistische Einerleiheit der Kraft, aber die Steigerung des Machtgefühls! “Das zweite Mal”—aber es giebt kein “zweites Mal.”

Die absolute Wirkungslosigkeit des inneren Gefühls der Macht als Causalität,

Derselbe Text erlaubt unzählige Auslegungen: es giebt kein “richtige” Auslegung.

Gai saber.
Vorspiel einer Philosophie der Zukunft.

1. Freie Geister und andere Philosophen.
2. Welt-Auslegung, nicht Welt-Erklärung.
3. Jenseits von Gut und Böse.
4. Der Spiegel. Eine Gelegenheit zur Selbstbespiegelung für Europäer.
5. Die Philosophie der Zukunft.

Überwindung der Affekte? Nein, wenn es Schwächung und Vernichtung derselben bedeuten soll. Sondern in Dienst nehmen: wozu gehören mag, sie lange zu tyrannisiren (nicht erst als Einzelne, sondern als Gemeinde, Rasse usw.) Endlich giebt man ihnen immer vertrauensvoller Freiheit wieder: sie lieben uns wie gute Diener und gehen freiwillig dorthin, wo unser Bestes hin will.

Glück und Selbstzufriedenheit des Lazzaroni oder “Seligkeit” bei “schönen Seelen” u schwindsüchtigen Liebern u herrenhuterschen Pietisten beweisen nichts in Bezug auf die Rangordnung der Menschen. Man müßte, als großer Erzieher, eine Rasse solcher “seligen Menschen” unerbittlich in das Unglück hineinpeitschen: die Gefahr der Verkleinerung, des Ausruhens ist sofort da: gegen das spinozistische oder epikureische Glück und gegen alles Ausruhen in contemplativen Zuständen. Wenn aber die Tugend das Mittel zu einem solchen Glück ist, nun, so muß man auch Herr über die Tugend werden

Wie entsteht die perspektivische Sphäre und der Irrthum? Insofern, vermöge eines organischen Wesens, sich nicht ein Wesen, sondern der Kampf selber erhalten will, wachsen will und sich bewußt sein will.

Das, was wir “Bewußtsein” und “Geist” nennen, ist nur ein Mittel und Werkzeug, vermöge nicht ein Subjekt, sondern ein Kampf sich erhalten will.

Der Mensch ist das Zeugniß, welche ungeheuren Kräfte in Bewegung gesetzt werden können, durch ein kleines Wesen vielfachen Inhalts (oder durch einen perennirenden Kampf concentrirt auf viele kleine Wesen)

Wesen, die mit Gestirnen spielen

— Der Glaube “so und so ist es” zu verwandeln in den Willen “so und soll es werden.”

— es muß solche geben, die alle Verrichtungen heiligen, nicht nur Essen und Trinken: und nicht nur im Gedächtniß an sie, oder im Eins-Werden mit ihnen, sondern immer von Neuem und auf neue Weise soll diese Welt verklärt werden.

— das Wesentliche des organischen Wesens ist eine neue Auslegung des Geschehens, die perspektivische innere Vielheit, welche selber ein Geschehen ist.

— die Heiligen als die stärksten Menschen (durch Selbstüberwindung, Freiheit, Treue usw.

— das Verdienst leugnen, aber das thun, was über allem Loben, ja über allem Verstehen ist

Der Wille zur Macht.

— ein großer Mensch, der ein Recht dazu fühlt, Menschen zu opfern wie ein Feldherr Menschen opfert; nicht im Dienste einer “Idee,” sondern weil er herrschen will

— es ist immer weniger physische Kraft nöthig: mit Klugheit läßt man Maschinen arbeiten, der Mensch wird mächtiger und geistiger.

— weshalb es heute nöthig ist, zeitweilig grob zu reden und grob zu handeln. Etwas Feines und Verschwiegenes wird nicht mehr verstanden, selbst nicht von denen, welche uns verwandt sind. Wovon man nicht laut spricht und schreit, das ist nicht da: Schmerz, Entbehrung, Aufgabe, die lange Pflicht und die große Überwindung—Keiner sieht und riecht etwas davon. Die Heiterkeit gilt als Zeichen des Mangels an Tiefe: daß sie die Seligkeit nach allzu strenger Spannung sein kann, wer weiß es?— Man geht mit Schauspielern um und thut sich viel Zwang an, um auch da zu ehren. Aber Niemand versteht, inwiefern es mir hart und peinlich ist, mit Schauspielern umzugehen. Oder mit einem phlegmatischen Genüßling, der Geist genug hat, um —

— ich habe es den Deutschen als Philisterei und Bequemlichkeit angerechnet: aber dieses Sich-gehen-lassen ist europäisch und “jetzt zeitig,” nicht nur in der Moral und Kunst.

— sich nicht erlauben, daß aus der Neugierde und dem Eifer des Forschens eine Tugend gemacht wird, ein “Wille zur Wahrheit.” Die Gelehrten von Port Royal wußten und nahmen das strenger. Aber wir haben alle unsere Hänge ins Kraut schießen lassen und möchten hinterdrein auch den schönen Namen der Tugenden dafür haben. Die Tugend gehört aber zu den Erzeugnissen der stärkeren und böseren Zeitalter: sie ist Privilegium von Aristokraten.

Ich wundere mich über die anerkanntesten Dinge der Moral—und andere Philosophen, wie Schopenhauer, sind nur vor den “Wundern” in der Moral stillgestanden.

Zwiste und Zwiegespräche

Die Künstler fangen an, ihre Werke zu schätzen und zu überschätzen, wenn sie aufhören, Ehrfurcht vor sich selber zu haben. Ihr rasendes Verlangen nach Ruhm verhüllt oft ein trauriges Geheimniß.

Das Werk gehört nicht zu ihrer Regel, sie fühlen es als ihre Ausnahme. —

Vielleicht auch wollen sie, daß ihre Werke Fürsprache für sie einlegen, vielleicht, daß Andere sie über sie selber täuschen. Endlich: vielleicht wollen sie Lärm in sich, um sich selber nicht mehr zu “hören.”

“Gott will mein Bestes, als er mir das Leid schickte” — Das steht bei dir, es zu deinem Besten auszulegen: mehr bedeuten es auch bei den religiösen Menschen nicht.

Jenseits von Ja und Nein.

Fragen und Fragezeichen
für Fragwürdige.

Wir wissen es besser als wir es uns eingestehen, daß W arm ist, daß ihm selten ein Gedanke kommt, daß er selber am meisten über sein Erscheinen erschreckt, entzückt, umgeworfen ist und eine überlange Zeit nicht müde wird, diese Wunder von Gedanken zu streicheln und herauszuputzen. Er ist zu dankbar und kennt die kalte Leutseligkeit der Reichen nicht, noch weniger ihren zärtlichen Ekel, die Müdigkeit solcher, welcher nichts thun als verschenken—gleich Mozart, gleich Rossini: nur die überreichen Quellen springen und tanzen.

“Wir Eidechsen des Glücks.”
Gedanken eines Dankbaren.

Die letzte Tugend.
Eine Moral für Moralisten

— diese letzte Tugend, unsere Tugend heißt: Redlichkeit. In allen übrigen Stücken sind wir nur die Erben und vielleicht die Verschwender von Tugenden, die nicht von uns gesammelt und gehäuft werden

Ein Moralist: darunter verstehe ich usw

Frage und Einwurf: hat es je schon einen M gegeben?— Vielleicht nein, vielleicht ja; jedenfalls darf es von jetzt ab nur noch solche M geben.

Fliehen wir, meine Freunde, vor dem, was langweilig ist, vor dem bedeckten Himmel, vor der Watschel-Gans, vor dem ehrsamen Weibe, vor den Jungfern, welche schreiben und Bücher “legen”—ist das Leben nicht zu kurz, sich zu langweilen?

“Die Welt als Wille und Vorstellung”—ins Enge und Persönliche, ins Schopenhauerische zurückübersetzt: “die Welt als Geschlechtstrieb und Beschaulichkeit.”

Das deutsche Reich liegt mir fern, und es giebt keinen Grund für mich, in Bezug auf eine Sache, die so fern liegt, Freund oder Feind zu sein.

Wir waren bisher so artig gegen die Frauen. Wehe, es kommt die Zeit, wo man, um mit einer Frau verkehren zu können, ihr immer erst auf den Mund schlagen muß.

Die Wege zum Heiligen.
Was sind starke Geister?
Von der Heerdenthier-Moral

Neue Gefahren
und neue Sicherheiten
Ein Buch für starke Geister.

NB. Gegen Arisch und Semitisch.
Wo Rassen gemischt sind, der Quell großer Cultur.

Was ist vornehm?
Gedanken
über Rangordnung.

Worauf warten wir doch? Ist es nicht auf einen großen Herolds- und Trompeten Lärm! Welches Glück liegt in lauten Tönen! Es giebt eine Stille, welche würgt: wir horchen schon zu lange.

Wer die größten Geschenke zu vergeben hat, sucht nach Solchen, welche sie zu nehmen verstehen—er sucht vielleicht umsonst? Er wirft endlich sein Geschenk weg? Dergleichen gehört zur geheimen Geschichte und Verzweiflung der reichsten Seelen: es ist vielleicht der unverständlichste und schwermüthigste aller Unglücksfälle auf Erden.

Daß das moralische Urtheil, sofern es sich in Begriffen darstellt, sich eng, plump, armselig, beinahe lächerlich ausnimmt, gemessen an der Feinheit des selben Urtheils, sofern es sich in Handlungen, im Auswählen, Abweisen, Schaudern, Lieben, Zögern, Anzweifeln, in jeder Berührung von Mensch und Mensch darstellt.

wie heute die brave Mittelmäßigkeit in Deutschland sich bei der Musik ihres Brahms wohl, nämlich verwandt fühlt—: wie die feinen und unsicheren Windhunde des Pariser Geistes heute mit einem wollüstigen Geschmeichel um ihren Renan herumschnüffeln —

Der Werth der Monarchen im Steigen!

Wie verrätherisch sind alle Parteien!—sie bringen etwas von ihren Führern ans Licht, das von ihnen vielleicht mit großer Kunst unter den Scheffel gestellt ist

Es hat Jeder vielleicht seinen Maaßstab für das, was ihm als “oberflächlich” gilt: wohlan, ich habe den meinen—einen groben, einfältigen Maaßstab zu meinem Hausgebrauche, wie er mir in die Hand paßt—mögen Andere ein Recht auf kitzlichere, feinzüngigere Werkzeuge haben!

Wer das Leiden als Argument gegen das Leben fühlt, gilt mirals oberflächlich, mithin unsre Pessimisten; insgleichen, wer im Wohlbefinden ein Ziel sieht.

Die orgiastische Seele. —

Ich habe ihn gesehn: seine Augen wenigstens — es sind tiefe stille, bald grüne und schlüpfrige Honig-Augen
sein halkyonisches Lächeln
der Himmel sah blutig und grausam zu

die orgiastische Seele des Weibes

Ich habe ihn gesehn: sein halkyonisches Lächeln, seine Honig-Augen, bald tief und verhüllt, bald grün, und schlüpfrig, eine zitternde Oberfläche,

schlüpfrig, schläfrig, zitternd, zaudernd,
quillt die See in seinen Augen

1. Cäsar unter Seeräubern
2. An der Brücke
3. Die Hochzeit.— und plötzlich, während der Himmel dunkel herniederfällt
4. Ariadne.

Diese Musik—doch dionyisch?
der Tanz?
die Heiterkeit? der Versucher?
die religiöse Fluth?
unter Platos Kopfkissen Ar?

unsre Spielleute und M des unehrlichen Begräbnisses—es sind die Nächtsverwandten der Hexen, sie haben ihre Blocksberge

die mystische Natur, durch Laster besudelt und schäumend

die gütige und reine Quelle, die niemals mehr mit einem Tropfen Unraths fertig wird der in sie fiel, bis sie endlich gelb und giftig durch und durch ist:—die verderbten Engel

“Wir Immoralisten.”

Arbeitsamkeit, als Anzeichen einer unvornehmen Art Mensch (die, wie sich von selber versteht, deshalb noch eine schätzenswerthe und unentbehrliche Art Mensch ist—Anmerkung für Esel!) möchte in unserem Zeitalter

im Verhältniß zu Rabelais und jener überschäumenden Kraft der Sinne, deren Merkmal er ist,

Raffael ohne Hände
die Klöster und Einsiedeleien der Cultur
diese Musik ist nicht aufrichtig
“So wenig Staat als möglich”—die anti-nationalen Mächte
Für Einen, dem “Objektivität” “Beschaulichkeit” schon der höchste Zustand ist, wie Schopenhauer—der weiß nicht genug
das Glück, einen ungebrochenen naiven Egoismus zu finden
die Tartüfferie der Deutschen! die alte Frau als Ausfluß ihres Pflichtgefühls darstellen—ich habe es mit eigenen Ohren gehört.
Geschrei und Geschreib der häßlichen Mädchen—der abnehmende Einfluß des Weibes.
die neue Melusine Möglichst viel Militaria, die angeschossenen Könige—die Entbehrung des Feldlagers, ohne Thür und Fenster der geladene Revolver
“die Ursache jeder Handlung ein Akt des Bewußtseins,” ein Wissen! Folglich die schlechten Handlungen nur Irrthümer usw.
Das berühmte Wort “vergieb ihnen ihre” die Verallgemeinerung “tout comprendre”—oberflächliche Worte
“der große Zweideutige und Versucher”

ein kalter widerwilliger See, auf dem sich kein Entzücken kräuselt

noch nicht eine Stunde unter meines Gleichen, bei jedem Thun und Geschäfte den heimlichen Wurm “du hast Anderes zu thun!” gemartert von Kindern Gänsen und Zwergen, Alpdruck

— es giebt nur Solche um ihn, an denen er weder Vergeltung üben, noch Belehrung geben

verzärtelte Gewissen

das kleine Wehsal

Von einem großen Menschen.

Die Nachgekommenen sagen von ihm: “seitdem stieg es immer höher und höher.”— Aber sie verstehen nichts von diesem Martyrium des Aufsteigens; ein großer Mensch wird gestoßen, gedrückt, gedrängt, hinaufgemartert in seine Höhe.

Dies ist ein Problem der Rasse, wie ich es verstehe: denn an dem plumpen Geschwätz von arisch

Der Jesuitismus der Mittelmäßigkeit, welcher den ungewöhnlichen und gespannten Menschen wie einen ihm gefährlichen Bogen zu brechen oder abzuschwätzen sucht, mit Mitleiden und bequemer Handreichung so gut als mit Vergiftung seiner nothwendigen Einsamkeit und heimlicher Beschmutzung seines Glaubens—: der seinen Triumph hat, wenn er sagen kann, “der ist endlich wie unser Einer geworden,”: dieser herrschsüchtige Jesuitismus, der die treibende Kraft in der gesammten demokratischen Bewegung ist, wird überall sehr abseits von der Politik und den Fragen der Ernährung u

Mozart die Blume der deutschen Barokko —

Inspiration. —

Es ist schwer verstanden zu werden. Schon für den guten Willen zu einiger Feinheit der Interpretation soll er von Herzen dankbar sein: an guten Tagen verlangt man gar nicht mehr. Man soll seinen Freunden einen reichlichen Spielraum zum Mißverständnisse zugestehen. Es dünkt mich besser mißverstanden als unverstanden zu werden: es ist etwas Beleidigendes darin, verstanden zu werden. Verstanden zu werden? Ihr wißt doch, was das heißt?— Comprendre c’est égaler.

Es schmeichelt mehr, mißverstanden zu sein als unverstanden: gegen das Unverständliche bleibt man kalt, und Kälte beleidigt.

Ach, dies ist das Meer: und hier soll dieser Vogel sein Nest bauen?

An jenen Tagen, wo das Meer stille wird und

Von der Habgier des Geistes: wo, wie beim Geize, das Mittel Zweck wird. Die Unersättlichkeit

Man liebt heute alles fatalistische Ungeheure: so auch den Geist.

Die Zucht des Geistes.

Gedanken
über das intellectuelle Gewissen.

Die Habgier und Unersättlichkeit des Geistes:—das Ungeheure, Fatalistische, Nächtlich-Schweifende, Erbarmungslose, Raubthierhafte und Listige daran.

Der Gelehrte.
Was ist Wahrheit?
Von der Zuchtlosigkeit des Geistes.
Das Demagogische in unsern Künsten.
Herren- und Sklavenmoral.
Moral und Physiologie.
Frömmigkeit.
Zur Geschichte des freien Geistes.
Wir Immoralisten.
Die vornehme Seele.
Die Maske.

1. Was ist Wahrheit?
2. Zur Naturgeschichte des Gelehrten.
3. Die Maske.
4. Von der vornehmen Seele.
5. Wir Immoralisten.
6. Heerden-Moral.
7. Von der Demagogie der Künste.
8. Frömmigkeit.
9. Die guten Europäer.
10. Die Philosophen der Zukunft. Skeptiker. Freie Geister. Starke Geister. Versucher. Dionysos.

Erstes Hauptstück:
unser Muth

Zweites Hauptstück:
unser Mitleid

Drittes Hauptstück:
unsre Einsicht

Viertes Hauptstück:
unsre Einsamkeit.

1. Moral und Erkenntniß.
2. Moral und Religion.
3. Moral und Kunst.
4. “Wir Europäer.”
5. Was ist vornehm?
Inspiration

Unter denen, welche sich von der Religion losgelöst haben, finde ich Menschen von vielerei Art und Rang. Da sind die Unenthaltsamen, welche sich von ihren Sinnen haben überreden lassen (weil ihre Sinne den Zwang und Vorwurf des religiösen Ideals nicht mehr ertrugen)—und die sich der Vernunft u des Geschmacks als ihrer Fürsprecher zu bedienen pflegen, wie als ob sie das Unvernünftige, das Geschmackwidrige an der Religion nicht mehr zu ertragen wüßten:—dieser Art Mensch eignet der antireligiöse Haß, die Bosheit und das sardonische Lachen, ebenso aber in gut verheimlichten Augenblicken eine sehnsuchtsvolle Scham, eine innere Unterwürfigkeit unter die Werthsetzungen des verleugneten Ideals. Der Kirche durch Sinnlichkeit entfremdet, verehren sie, wenn sie wieder zu ihr zurückkehren, das Ideal der Entsinnlichung, als das religiöse “Ideal an sich”:—eine Quelle vieler und schwerer Irrthümer.

Da sind die geistigeren, gefühlsärmeren, trockneren, auch gewissenhafteren Menschen, welche von Grund aus an ein Ideal zu glauben überhaupt unfähig sind und die nur im feinen Nein sagen und kritischen Auflösen noch ihre größte Stärke und Selbstachtung zu finden wissen: sie sind losgelöst, weil nichts in ihnen ist, das fest binden konnte; sie lösen los, weil



Phasen —

Verlust, Oede, einbegriffen in das Gefühl der Untreue u Undankbarkeit, Loslösung, alles überwogen durch eine unwiderrufliche bittere Gewißheit

das Gefühl der ehrfurchtsvollen Rücksicht und eines scheuen Ernstes (mit großer Milde gegen die h religiosi)

das Gefühl der überlegenen ugütigen Heiterkeit gegen alle Religionen gemischt mit einer leichten Geringschätzung gegen die Unsauberkeit des intellektuellen Gewissens, welche es immer noch Vielen erlaubt, religiös zu sein, oder einem kaum verhehlten Erstaunen, daß es möglich ist zu “glauben”

NB. Zuletzt war das Ganze einer griechischen Stadt dich mehr werth als ein Einzelner! es ist uns noch erhalten!—so gewiß der Leib mehr werth ist als irgend ein Organ. Gehorchen lernen, 1000 Mal im Leibe das höchste Opfer!

reiner gewaschen und reinlicher gekleidet tüchtige Turner mit einem Schloß vor dem “losen Maule,” sich zum Schweigen erziehend, auch zu würdiger Selbstbeherrschung in Venere (und nicht, wie so häufig, verhurt und verhunzt vom Knabenalter an): möchten wir sie bald nach dieser Seite hin “europäisirt” sehn

ich liebe die prachtvolle Ausgelassenheit eines jungen Raubthiers, das zierlich spielt, und indem es spielt zerreißt

Der moderne Pessimismus ist ein Ausdruck von Nutzlosigkeit der modernen Welt—nicht der Welt und des Daseins.

Es scheint mir immer mehr daß wir nicht flach und nicht gutmüthig genug sind, um an dieser märkischen Junker-Vaterländerei mitzuhelfen und in ihre Haß schnaubende Verdummungs-Parole “Deutschland Deutschland über Alles” einzustimmen.

— man muß schon bis zum letzten Wagner und seinen Bayreuther Blättern hinuntersteigen um einen ähnlichen Sumpfe von Anmaaßung, Unklarkeit und Deutschthümelei zu begegnen, wie es die Reden an die D N sind.

Die alten Romantiker fallen um und liegen eines Tags, man weiß nicht wie, vor dem Kreuze ausgestreckt: Das ist auch Richard Wagner begegnet. Die Entartung eines solchen Menschen mit anzusehen gehört zum Schmerzhaftesten was ich erlebt habe:—daß man es in D nicht schmerzhaft empfunden hat, war ein starker Anstoß für mich, jenem Geiste, der jetzt in D herrscht, noch mehr zu mißtrauen.

Das Glück fassen und erdrosseln, erwürgen, ersticken mit seiner Umarmung:—die Melancholie solcher Erlebnisse—es würde sonst fliehen und entschlupfen?

Wie viel Einer aushält von der Wahrheit:

Wie viel Einer auf sich nimmt, zu verantworten:

Wie viel Einer auf sich nimmt, zu versorgen und zu schützen:

Die Einfachheit—und was der bunte Geschmack der Künstler verräth:

Mittelstand-Moral.

Es giebt etwas Unbelehrbares im Grunde: einen Granit von factum, von vorausbestimmter Entscheidung im Maaße und Verhältniß zu uns und ebenso ein Anrecht auf bestimmte Probleme, eine eingebrannte Abstempelung derselben auf unseren Namen.

Der Versuch, sich anzupassen, die Qual der Vereinsamung, das Verlangen nach einer Gemeinschaft: dies kann sich bei einem Denker so äußern, daß er an seinem Einzelfall gerade das Persönlichste und Werthsvolle subtrahirt und, indem er verallgemeinert, auch vergemeinert. Dergestalt ist es möglich, daß die ganze ausgesprochene Philosophie eines merkwürdigen Menschen nicht eigentlich sein Philosophie, sonder gerade die seiner Umgebung ist, von der er als Mensch abweicht, paratypisch. Inwiefern Bescheidenheit, Mangel an muthigem “Ich bin” bei einem Denker verhängnißvoll wird. “Der Typus ist interessanter als der Einzel-und Ausnahme-Fall”: insofern kann die Wissenschaftlichkeit des Geschmacks Jemanden dazu bringen, für sich nicht die nöthige Theilnahme und Vorsicht zu haben. Und endlich: Stil, Litteratur, der Wurf und Fall der Worte—was fälscht und verdirbt dies Alles am Persönlichen! Mißtrauen im Schreiben, Tyrannei der Eitelkeit des Gut-schreibens: welches jedenfalls ein Gesellschafts-kleid ist und uns auch versteckt. Der Geschmack feindlich dem Originellen! eine alte Geschichte.



Stil, der mittheilt: und Stil, der nur Zeichen ist, “in memoriam.” Der todte Stil eine Maskerade; bei anderen der lebendige Stil. Die Entpersönlichung.

Gegen einen Feind giebt es kein besseres Gegenmittel als einen zweiten Feind: denn Ein Feind

Allzuviel auf mir, seit wann?, fast von Kindesbeinen an. Meine Philologie war nur eine begierig ergriffene Echappade: ich kann mich nicht darüber täuschen, die Leipziger Tagebücher redeten zu deutlich.— Und keinen Gefährten!— Leichtfertig im Vertrauen? Aber ein Einsiedler hat immer zu viel Vorrath davon aufgehäuft, ebenso freilich auch von Mißtrauen.

Das tiefste Mißverständniß der Religion, “böse Menschen haben keine Religion.”

Russische Musik: wie kommt es, daß

Die extreme Lauterkeit der Atmosphaere, in die ich ihn gestellt habe, und mir erlaubt, Dinge

ich bin widerstandsunfähiger gegen den phys Schmerz geworden: und wenn jetzt Tage kommen mit den alten Anfällen, so verwandelt sich der Schmerz sogleich in eine seelische Tortur, mit der ich nichts vergleichen kann

Man giebt an sein Werk auch die Höhe und Güte seiner Natur weg: hinterdrein Dürre oder Schlamm. —

Wie das gute Gewissen und das Wohlbefinden loslöst von den tiefen Problemen!

Jenseits von Gut und Böse: dergleichen macht Mühe. Ich übersetze wie in eine fremde Sprache, ich bin nicht immer sicher, den Sinn gefunden zu haben. Alles etwas zu grob, um mir zu gefallen.

Auf braunen, gelben, grünen Purpur-Teppichen kommt

Wir Früh-Aufsteher, die wir auf den

Gegensatz, es giebt Wahrheiten zum Erbrechen, materia peccans, welche man schlechterdings los werden will: man wird sie los, indem man sie mittheilt.

Auf die Noth der Massen sehen mit ironischer Wehmut: sie wollen etwas, das wir können—ach!

Ich habe den heiligen Namen der Liebe nie entweiht.

ausgeschlafene Kräfte

ächt in seiner Objektivität, in seinem heiteren Totalismus, ist er falsch und gewollt in seinen Affekten, künstlich und raffinirt im Erfassen des Einzelnen, selbst in den Sinnen

NB Wie im Abnehmen der Lebenskraft man zum Beschaulichen und zur Objektivität heruntersinkt: ein Dichter kann es fühlen (Sainte-Beuve).

Das ungeheure Genießen des Menschen und der Gesellschaft im Zeitalter L XIV machte, daß der Mensch in der Natur sich langweilte und verödet fühlte. Am peinlichsten war die öde Natur, das Hochgebirge.

Die Prezieusen wollten den Geist, mindestens den esprit in die Liebe bringen. Symptom eines ungeheuren Genusses am Geiste (dem hellen, distinguirenden, wie zur Zeit der Perserkriege)

Die künstlichen Formen (Ronsard, selbst die Skandinavier) machen die größte Freude bei sehr saftigen und kräftigen-sinnlichen Naturen: es ist ihre Selbst-Überwindung. Auch die künstliche Moral.

Unsere Menschen wollen hart, fatalistisch, Zerstörer der Illusionen sein—Begierde schwacher und zärtlicher Menschen, welche das Formlose, Barbarische, Form-Zerstörenden goutiren (z.B. die “unendliche” Melodie—Raffinement der deutschen Musiker) Der Pessismus und die Brutalität als Reizmittel unsrer Preziösen.

Catilina—ein Romantiker neben Caesar, modo celer modo lentus ingressus

Die Gewissensfreiheit ist nur im großen Despositismus nützlich und möglich — ein Symptom der Atomisirung

NB Die letzte Tugend.

Wir sind die Verschwender der Tugenden, welche unsere Vorfahren angesammelt haben und, Dank ihnen, in Hinsicht auf ihre lange Strenge und Sparsamkeit, mag es eine geraume Zeit noch angehn, daß wir uns als die reichen und übermüthigen Erben

düster oder ausgelassen, ein Geist, der in allem, was er aussinnt, Rache für etwas nahm, das er gethan hatte (oder dafür, daß er Etwas nicht gethan hat)—der das Glück nicht ohne Grausamkeit verstand.

Hier, wo die Halbinsel ins Meer läuft

Wer kein Vergnügen daran hat, Tölpel tanzen zu sehen, soll keine deutschen Bücher lesen. Ich sah eben einen deutschen Tölpel tanzen: Eugen Dühring, nach dem Anarchisten-Motto “ni dieu, ni maître.”

Bei den Meisten ist auch heute immer noch ihre Klugheit das Ächteste, was sie haben: und nur jene Seltenen, welche wissen, welche fühlen, wie sie im Zwielichte einer alternden Cultur aufgewachsen sind

Ich verstehe nicht, was die Laien an R W haben: vielleicht erregt er ihre romantischen Gefühle und alle Schauer und Kitzel des Unendlichen und der romantischen Mystik—wir Musiker sind entzückt und verführt

Halkyonische Reden. — Cäsar unter Seeräubern —
Die Stunde, wo die Sonne hinunter ist —
Die Menschen zu lieben um Gottes Willen —
Für die, welche golden lachen.
Dankbar für das Mißverstanden werden —
Am goldenen Gitter.
Wir Eidechsen des Glücks —
Unter Kindern und Zwergen.
An der Brücke.
Auf der alten Festung.
Das Bad.
Das größte Ereigniß —
Immer verkleidet
otium
Armut, Krankheit—und der vornehme Mensch
das langsame Auge
“Seins-Gleichen”—gegen die Vertraulichkeit
Schweigen-können
Schwer-versöhnlich, schwer-ergrimmt
Alles Förmliche in Schutz nehmen.
Frauen.— Tanz, Thorheit, kleine Schmuckkästen
der Versucher.
Von Geblüt.
Die Maske.

Halkyonische Lieder.

Ariadne.

Das Problem der Rangordnung.

Vorläufige Gedanken und
Gedankenstriche

von
Friedrich Nietzsche.

NB. Der Schaden macht klug, sagt der Pöbel:— So weit er klug macht, macht er auch schlecht. Aber wie oft macht der Schaden dumm!

In wiefern ein Handwerk leiblich und geistig deformirt: ebenso Wissenschaftlichkeit an sich, ebenso Gelderwerb, ebenso jede Kunst:—der Spezialist ist nothwendig, aber gehört in die Klasse der Werkzeuge.

Es ist sehr interessant, einmal Menschen ohne Zügel und Grenze zu sehn: fast alle höheren Menschen (wie Künstler) fallen in irgend eine Unterwerfung zurück, sei es das Christenthum oder die Vaterländerei.

Wenn dies kein Zeitalter des Verfalls und der abnehmenden Lebenskraft mit viel Melancholie ist, so ist es zum Mindesten eines des unbesonnenen, und willkürlichen Versuchens:—und es ist wahrscheinlich, daß aus seiner Überfülle mißrathener Experimente ein Gesammt-Eindruck wie von Verfall entsteht: und vielleicht die Sache selbst, der Verfall.

Das Problem der Rangordnung.

Das Problem von Zucht und Züchtung.

Die tiefe Nothwendigkeit der Aufgabe, welche über allen einzelnen Schicksalen jedes Menschen waltet, in dem eine Aufgabe leibhaft wird und “zur Welt kommt”—in der Mitte des Lebens begreife ich, was das Problem der Rangordnung für Vorbereitungen nöthig hatte, um in mir endlich aufzusteigen:—wie ich die vielfachsten Glücks- und Nothstände an Seele und Leib erfahren mußte, nichts verlierend, alles auskostend und auf den Grund prüfend, Alles von Zufälligen reinigend und aussiebend.

Jede Moral, welche irgendwo geherrscht hat, war immer die Zucht und Züchtung eines bestimmten Typus von Menschen, unter der Voraussetzung, daß es auf diesen Typus vornehmlich, ja ausschließlich ankomme: kurz, immer unter der Voraussetzung eines Typus. Jede Moral glaubt daran, daß man mit Absicht und Zwang am Menschen Vieles ändern (“bessern”) könne:—sie nimmt die Anähnlichung an den maaßgebenden Typus immer als “Verbesserung” (sie hat von ihr gar keinen anderen Begriff—).

Über Naivetät. Die Reflexion kann noch ein Zeichen von N sein.

“Naiver Egoismus.”

das Wohl des “Nächsten” ist an sich erstrebenswerther 1) wenn Wohl erstrebenswerth ist 2) wenn feststeht, welche Art von Wohl, da es solche giebt, die sich als Ziele widersprechen und hemmen, 3) wenn schon ein Werth der Personen feststeht und klar ist, daß “der Nächste” höheren Werth als ich hat.— Die angenehmen begeisterten Sentiments der Hingebung usw. müssen erbarmungslos kritisirt werden; an sich enhalten sie vermöge des Tropfens Annehmlichkeit und Begeisterung, der in ihnen ist, noch kein Argument für, sondern nur eine Verführung dazu.

Menschenkenntniß: es kommt darauf an, was Einer schon als “Erlebniß” faßt, fühlt; die Meisten brauchen eine plumpe Ausführlichkeit des Geschehens und hundertmalige Wiederholung, und Einige haben Keulenschläge nöthig, um da hinter ein Erlebniß zu kommen und aufmerksam zu werden

Die Barbarisirung des Christenthums durch die Deutschen

Wissenschaft als Mittel zur Erziehung. An sich getrieben eine Barbarei mehr, ein barbarisirendes Handwerk

Iti vuttakam
(Also sprach (der Heilige)

nicht betrügen
nicht Compromisse
verachten solche Unklarheit, wie Bismarck und W.

Wie an Gott die Mensch krank waren und sich dem Menschen entfremdeten.

Вообще говоря, хорошо бы, чтобы вокруг меня были глубоко и тонко чувствующие люди, которые хоть как-то защищали бы меня от меня самого, да еще и умели бы подбодрить: ведь тот, кто думает о таких вещах, о каких приходится думать мне, всегда ходит по самому краю бездны самоуничтожения.

Кто бы поверил, что в один прекрасный день внезапно и одним махом оказываешься в том бесшабашном душевном состоянии, свидетельством или иносказанием коего может служить только что пропетая плясовая. Прежде чем научиться плясать под такую песнь, надо научиться толком ходить и бегать, но даже стоять на своих двоих — это, сдается мне, во все времена искусство для очень и очень немногих. В пору, когда человек впервые отваживается выйти на собственных конечностях — без помочей и не держась за перила, в пору, когда в нем играют свежие, юные силы и рвутся на волю все порывы его весны, он пуще всего подвержен опасности; сплошь да рядом он бредет своей дорогой, всего пугаясь, оробевши, словно беглец, словно ссыльный, — совесть в нем трепещет, подозрительность необъяснима, — коли юная свобода духа что вино

Зеркало

Нехватка образа мыслей господ.
Лицедей.
Gleba.
Новоявленное бесстыдство (бесстыдство посредственности — напр., англичан, а также пишущих дам)
Любовь к предрассудку (наций, партий и т. д.
Латентный буддизм.
Нехватка одиночества (а значит, хорошего общества)
Алкоголь, книги и музыка и другие стимулирующие средства.
Философы будущего.
Каста господ и анархизм.
Курьезные проблемы новичка, которому мешает плебейская скромность.
Нехватка воспитания характера. Нехватка высших монастырей
Постепенное ограничение прав народа.

— Учение о противоположностях (добрый, злой и т. д.) ценно как воспитательная мера, ибо побуждает принять какую-то сторону.

— наиболее могущественные и опасные страсти, от коих человек гибнет скорее всего, объявлены вне закона с такою основательностью, что в итоге оказались одиозными или поневоле ощутили себя злыми, «пагубно влияющими и незаконными» даже самые могущественные люди. Это зло велико, однако до сих пор было необходимо: а теперь, когда появилась целая куча противников, благодаря временному подавлению таких страстей (каковы властолюбие, тяга к перевоплощению и обману) снова возможно их раскрепощение: они лишатся прежней своей дикости. Мы позволяем себе укрощенное варварство — достаточно только поглядеть на наших художников и политиков.

— Синтез противоположностей и противовлечений — показатель общего запаса силы у человека: насколько она в состоянии обуздывать?

— новое представление о святости: наивность Платона — нельзя было выдвигать противоположность этих поруганных влечений на передний план

— показать, насколько греческая религия выше иудео-христианской. Последняя взяла верх потому, что греческая религия и сама уже выродилась (проделала регресс).



Цель: освящение наиболее могущественных, наиболее ужасных и самых опороченных сил или, выражаясь на старинный лад, обожение дьявола.

— я сужу по тому, насколько человек, народ в состоянии раскрепостить свои наиболее ужасные влечения и обернуть их себе во благо, избегая гибели от них — а напротив, заставляя их плодотворно на себя трудиться

— толкование всех бедствий как результатов влияния незадобренных духов — это и есть то, что прежде влекло широкие массы к религиозным культам. И даже образ жизни, выстроенный по более высоким моральным требованиям, образ жизни святого, был изобретен лишь как одно из средств ублажения незадобренных духов.

— толкование переживаемых нами событий как провиденциальных знаков благого, пекущегося о нашем воспитании Божества, даже случающихся с нами несчастий: развитие представления о Боге как отце, сложившегося в патриархальной семье.

— абсолютная испорченность человека, неспособность на добро, а стало быть, толкование всех наших поступков, основанное на интерпретации нечистой совести: в итоге представление о благодати. Чудотворение. Внезапное обращение. Павел, Августин, Лютер

— варваризация христианства германцами: полубожественные существа, да и великое множество искупительных культов — короче говоря, возвращение к дохристианской позиции. То же самое в музыке.

— Лютер воспроизводит основную логику христианства: невозможность морали и, следовательно, удовлетворения собою; необходимость благодати и, следовательно, чудес, а равно и предестинации. В сущности, это признание поражения и прилив презрения к себе.

— «невозможно расплатиться за свою вину», приливы жажды спасения и культов и мистерий. «Невозможно избыть свою греховность» Прилив христианства «на манер Павла Августина и Лютера. Прежде на путь веры толкало внешнее несчастье: позже — внутреннее ощущение несчастья, обреченность, страх, неуверенность. Что, видимо, выделяет Христа и Будду из прочих: видимо, верующими их сделало внутреннее ощущение счастья

— ощущение сопринадлежности к высшей иерархии доминирует в нравственном чувстве: оно дает ощущение самотождества высшей касте, чьи действия и характерные особенности в свою очередь воспринимаются как признаки того образа мыслей, который обеспечивает или должен обеспечивать принадлежность к этой касте —

— поначалу развивается нравственное чувство в отношении человека (а особенно сословий!), и только потом оно переносится на поступки и черты характера. Пафос дистанции заключен в самой основе этого чувства.

— невежество человеческое да бездумность — причиною тому, что индивидуальное вменение появляется лишь много позднее. Человек ощущает себя слишком несвободным, недуховным, увлекаемым внезапными порывами, чтобы думать о себе иначе, нежели о природе: демоны хозяйничают и в нас тоже.

— «Человеческое, слишком человеческое». Невозможно размышлять о морали, не наводя себя невольно на практические и теоретические занятия моралью. Так вот, тогда я работал над тою моральной тонкостью, что ощущает «награду» и «кару» уже как нечто «неморальное», а понятие «праведность» больше не умеет воспринимать как «любовное понимание», в сущности одобрение. В этом, может быть, сказывается немощь, может быть, необузданность, а может быть, и — — —

— «кары» развивается в очень узкой зоне — как реакция обладателя власти, главы семьи, как выражение его гнева на тех, что не выполняют его приказания, не слушаются запретов. — До нравственности нравов (чей кодекс велит: «Надо чтить все то, что от традиции») уже существует нравственность господствующей личности (чей кодекс велит, чтобы «чтим был лишь начальствующий»). В глубинной основе всякой морали заключен пафос дистанции, ощущение иерархических ступеней.

— наконец, «душа» как «понятие субъекта»

— Если неведомы вещи, то таков же и человек. Что уж тут хвалить или порицать!

— не понимаю я, как это можно быть теологом. Не хотелось бы мне плохо думать об этой породе людей, которые ведь все же не просто машины для познания

— Любой поступок, на который человек не способен, понимается им превратно. Коли чьи-то поступки всегда понимаются превратно, то это характерно. Тогда это даже неизбежно — и не служит поводом для враждебности.

— Если я предпочитаю размышлять о причинности, а не о том, как идут мои дела с издателем, то это отнюдь не бескорыстие; моя выгода, моя отрада — там, где я познаю: ведь именно там долее всего были в деле напряжение моих сил, моя тревога, моя страсть.

Мысли суть поступки

— сколь многому нам пришлось учиться заново в последние пятьдесят лет! Повержен весь романтизм с его верой в «народ»! Больше никакой гомеровской поэзии как поэзии народной! Больше никакого обожествления великих сил природы! Больше никакой связи между родством языковым и родством расовым! Больше никакого «интеллектуального созерцания» сверхчувственного! Больше никакой истины в одеждах религии!

— Проблема правдивости совсем свежа. И мне это странно: мы считаем, что здесь рыльце в пуху у таких натур, как Бисмарк, — по безалаберности, у таких, как Ричард Вагнер, — по нехватке скромности, мы осудили бы Платона с его pia fraus, Канта — за то, что вывел категорический императив, хотя вера пришла к нему явно по иному пути

— В конце концов сомнение оборачивается даже против себя самого: сомнение в сомнении. И тут же встает вопрос о правомочности правдивости и об ее объеме —

— Все наши сознательные мотивы суть феномены поверхности: а за ними кроется борьба между нашими влечениями и состояниями, борьба за власть.

— Что такая-то мелодия ласкает слух — этого ребенку не внушить ни авторитетом, ни обучением, как не внушить ему и отрады лицезрения какого-нибудь почтенного мужа. Способность ценить врождена, вопреки Локку, и наследуема; разумеется, она крепнет и наливается соком, если совпадает с оценками людей, которые нас опекают и любят. Какая мука для ребенка, когда его только-только нарождающиеся представления о добре и зле неизменно расходятся с материнскими, когда его высмеивают и презирают за то, что для него — предмет восхищения!

— Сколь многосложно то, что мы ощущаем как «нравственное чувство»: в нем заключены почитание, страх, прикосновение словно бы к чему-то священному и таинственному, через него вещает что-то повелевающее, нечто мнящее о себе много больше, нежели мы сами; нечто способное воодушевить, воспламенить — или внушить апатию, уход в себя. Наше нравственное чувство — это некий синтез, некая симфония всех господствующих и подчиненных чувств, имевших место в прошлом, в жизни наших предков

— В пользу современности. Поощряется здоровье, все меньше серьезного отношения к аскетически враждебным жизни веяниям (с их тягой к болезни). Ценится, признается и уважается все возможное в этом смысле, влажный и теплый воздух, в котором произрастают все виды растительности. Это настоящий рай для буйного роста всего малого.

— Душа и дыханье и жизнь равно предполагают esse. То, что живет, и есть бытие: больше никакого бытия нет.

— «Все добрые люди слабы: они добры потому, что у них не хватает духу быть злыми», — сказал вождь латуков Коморро Бейкеру

джинн — слово арабское и значит оно spiritus (= g’inn)

«Живи тихо, не увидишь лиха», — говорят русские

— все виды движения следует рассматривать как жесты, как своего рода язык, благодаря которому силы понимают друг друга. В мире неорганическом они никогда не ошибаются, и сообщаемое содержание, скорее всего, не искажается. Ошибка начинается в мире органическом. «Вещи», «субстанции», свойства, деятель-«ности» — ничего этого нельзя привносить в неорганический мир! А организмы живут благодаря специфическим ошибкам. Проблема возможности «ошибки»? Противоположность составляют не «ложь» и «истина» — «сокращенным выражениям знаков» противостоят сами знаки. Главное: образование форм, репрезентирующих множество движений, изобретение знаков для целых категорий знаков.



— все движения суть знаки внутреннего процесса; любой внутренний процесс выражается в подобных изменениях форм. Мышление — это еще не сам внутренний процесс, а тоже лишь язык знаков, предназначенный для выражения динамического равновесия.

— очеловечение природы — толкование по-нашему.

— борьба как средство <поддержания> равновесия

— гипотеза атомов — лишь логическое следствие понятия субъекта и субстанции: где-то должна-де быть «вещь», от которой исходит деятельность. Атом — последнее производное от понятия души.

— самую ужасную и коренную потребность человека, его влечение к власти — это влечение называют «свободой», — дольше всего приходится удерживать в определенных рамках. Поэтому этика с ее бессознательными инстинктами воспитания и селекции добивалась удержания жажды власти в этих границах: она порочит индивидуума как тирана и, прославляя опеку общества над человеком и любовь к отечеству, выдвигает на передний план инстинкт власти стада.

— Способности человечества естественным образом должны развиваться последовательно: сперва развиваются способности неопасные (восхваляются, одобряются), а уж те способности, что посильнее, наоборот, как можно дольше подвергаются клевете и дискредитации.

Воля к власти.
Опыт нового толкования всего происходящего.
Сочинение
Фридриха Ницше.

мир мышления — просто вторая ступень мира явлений —

— движения не «вызываются» какою-то «причиной»: в таком случае это было бы все то же старое понятие души!— они суть сама воля, но не целиком и полностью!

NB. Вера в причинность восходит к вере в то, что тот, кто действует, — это я, восходит к отделению «души» от её деятельности. Вот оно, древнейшее суеверие!

Возведение следствия к причине — то же, что возведение к субъекту. Все изменения считаются исходящими от субъектов.

— мы больше не выносим этого зрелища, следовательно, мы отменяем рабство

Излюбленное выражение всех слабаков и людей без совести — tout comprendre c’est tout pardonner: ко всему прочему это еще и глупость. Ах, если б только люди всегда сначала дожидались бы этого «comprendre»: думаю, в таком случае дело почти никогда не доходило бы до прощения! Да и, в конце-то концов, почему это нужно, поняв, именно прощать? Скажем, я отлично понимаю, отчего это предложение вышло у меня криво, — разве не нужно вычеркнуть его поэтому? Есть случаи, когда, поняв человека, вычеркиваешь его по этой самой причине.

— понятие «изменение» заранее предполагает субъекта, душу как субстанцию

— трудность, на которую наталкиваешься в учении о «несвободе воли», состоит в следующем: кажется, будто оно гласит: «Ты делаешь то, что делаешь, не добровольно, а подневольно, значит: по принуждению». А ведь любому известно, как человеку делать что-то подневольно. Тогда это учение, по-видимому, учит вот чему: все, что ты делаешь, ты делаешь недобровольно, а значит, неохотно, «против воли»,— а с этим согласиться нельзя, потому что люди многое делают охотно, в том числе именно много «морального». Стало быть, «несвободную волю» понимают как «действующую по принуждению некоей чуждой воли» — так, будто это утверждение гласит: «Все, что ты делаешь, ты делаешь по принуждению некоей чуждой воли». Но следование собственной воле не называют принуждением: ведь оно-то как раз вызывает наслаждение. Повелевание самим собой — вот что значит «свобода воли».

Sapientia victrix.
Пролог к философии будущего.

Самый длительный период в жизни религий — время, когда они никак не связаны с моралью: без примеси морали. Достаточно посмотреть, чего, в сущности, добивается любая религия — в этом-то можно убедиться еще и сегодня: человек видит в ней не просто средство спастись от беды, но, что важнее, средство спастись от страха перед бедою. Любую беду считают работой злых, враждебных человеку духов: любая свалившаяся на него беда, хотя бы и «незаслуженно», наводит его на мысль о том, чем он мог прогневить какого-нибудь духа; он трепещет перед неведомыми, шныряющими кругом чудищами и старается вызвать их благосклонность. При этом он оглядывается на свое поведение, и если вообще существует способ расположить к себе некоторых известных ему духов, он задается вопросом, а впрямь ли сделал для этого все, что мог сделать. Как придворный вспоминает, уж не натворил ли чего в присутствии государя, заметив его нерасположение к себе, так и верующий старается обнаружить свои упущения и т.д. «Грех» в исходном его понимании — это то, чем можно очень сильно оскорбить какого-нибудь духа, какое-то упущение, какое-то что-то: тогда нужно как-то загладить его. И лишь когда дух или божество недвусмысленно предъявляет — в качестве средств снискать его расположение и служить ему — еще и определенные моральные заповеди, тогда-то в понятие «грех» привходит и нравственное наделение ценностью, или, скорее, лишь тогда прегрешение против нравственной заповеди может ощущаться как «грех», как то, что отделяет от Бога, оскорбляет его, а уж следствие этого — угрозы и беды, причиняемые им.

Благоразумие, осторожность и предусмотрительность (в противовес беспечности и прожиганию жизни) — ныне думают, будто чуть ли не унижают поступок, если приводят эти вещи как мотивы. Но чего стоило привить эти качества народу! Считать благоразумие добродетелью — как это еще по-гречески!

И то же самое — трезвость и «рассудительность» в противовес поступкам, подчиненным буйным импульсам, в противовес «наивному» поведению.

Абсолютная покорность (в религии) как рефлекс покорности раба или женщины (— вечная женственность — идеализированный рабский образ мыслей)

Измерять моральную ценность поступка его целью: это предполагает, что цель и впрямь есть причина поступка, — а ведь это все равно что считать цель совершенным знанием, «вещью в себе». А она в конце концов — всего лишь осознанное содержание истолкования каких-либо состояний (страдания, страстного стремления и т.д.)

— состояния и стремления надо понимать как язык: стало быть, понятия — это знаки, предназначенные для расшифровки. Тут не имеется в виду логика; логическое мышление — это разложение на части. Но любая вещь, которую мы «понимаем», любое состояние — это некий синтез, подлежащий не «пониманию», а, скорее, обозначению: но даже и таковое возможно лишь путем распознавания известного сходства с чем-то уже существовавшим. Любое внутреннее, духовное действие на деле «ненаучно», в том числе и любое мышление.

Мыслители скромного или низкого происхождения неправильно понимают властолюбие, даже хотя бы только стремление отличиться: они причисляют то и другое к тщеславию, как будто речь идет о том, чтобы заслужить уважение, страх или преклонение во мнении других людей.

Если судить по меркам науки, то ценность любого нравственного суждения одного человека о другом очень низка: там любое слово — это нащупыванье и нашариванье, а также масса химер и неопределенности.

Воля к власти имеет безусловный характер во всей сфере жизни. И если мы вправе отвергать сознание, то навряд ли мы вправе отвергать движущие силы аффектов, скажем, в жизни дремучего леса.

(Сознание всегда содержит удвоенное отражение — в нем нет ничего непосредственного.)

Главный вопрос: сколь глубока сфера нравственного? Относится ли оно лишь к усвоенному? Представляет ли собою способ выражаться?

Все натуры проницательные сходятся в том (это ясно Лютеру, Августину, Павлу), что наша нравственность и связанный с нею ход вещей не совпадают с нашей сознательной волей — короче говоря, что объяснения при помощи целеполагающих мотивов недостаточно.

Сохранять объективность, жесткость, настойчивость, требовательность, проводя в жизнь какую-нибудь идею, — это превосходно удается даже художникам; но если кому-то для этого необходимы другие (скажем, учителя, политики и т.д.), то от ясности, холодности и жесткости очень скоро не остается и следа. В таких натурах, как Цезарь и Наполеон, можно усматривать некую способность к «бесстрастной» обработке своего материала — они могли при этом жертвовать людьми без счета. Таков и будет когда-нибудь путь людей высшего типа: нести величайшую ответственность, не давая ей сломить себя. До сих пор почти всегда требовалось обманывать себя вдохновенными свыше внушениями, дабы не утратить хотя бы веры в свое право и в свои поступки.

Трансформации воли к власти, её новые формы, её особые виды — провести параллель с морфологическим развитием!

Есть различные перспективные оценки всего, что происходит и испытывается, производимые с позиций любого из наших основных влечений. Каждое из этих влечений чувствует себя в отношении каждого другого стесненным или поощряемым, польщенным, у каждого есть свой собственный закон развития (свои подъемы и падения, свой темп и т. д.) — и если одно из них на подъеме, другое начинает увядать.

Человек как множественность «воль к власти»: и каждая из них обладает множеством средств выражения и форм. Отдельные, как думают, страсти (скажем, данный человек жесток) — это лишь мнимые единства, поскольку элементы, попадающие в сознание от различных основных влечений в качестве однородных, синтетически сплачиваются в единую «сущность» или «способность», в одну страсть. Точно, стало быть, так же, как и сама «душа» — выражение всех феноменов сознания: мы же толкуем такое выражение как причину всех этих феноменов («самосознание» — фикция!)

Все материальное — это своего рода движение, служащее симптомом какого-то неизвестного процесса: все сознательное и чувствуемое — это опять-таки симптом неизвестного. Мир, что дается нашему постижению с обеих этих сторон, мог бы обладать и многими иными симптомами. Не существует никакой необходимой корреспонденции между духом и материей — так, будто они каким-то образом исчерпывают собою формы выражения и одни только и представляют их.

Движения — это симптомы, мысли — тоже симптомы: за тем и другим мы в состоянии распознать страсти, а главная из них — воля к власти. «Дух сам по себе» — просто ничто, как ничто и «движение само по себе».

Наши философы требуют, чтобы философия начиналась с критики познавательной способности, и это чуть ли не смешно: разве не маловероятно в весьма высокой степени то, что орган познания в состоянии «критиковать» себя самого, раз в отношении достигнутых результатов познания возникло недоверие? Сведение философии к «стремлению построить теорию познания» выглядит комично. Как будто таким путем можно обеспечить себе достоверность! —

Все, что доходит до сознания, — последнее звено цепи, завершение. Это только кажется, будто какая-нибудь мысль может быть прямою причиной какой-нибудь другой мысли. Подлинный связный процесс разыгрывается под нашим сознанием: а появляющиеся на сцене серии и последовательности чувств, мыслей и т.д. — симптомы этого подлинного процесса! — Под всякою мыслью кроется какой-нибудь аффект. Никакая мысль, никакое чувство, никакая воля не порождается одним определенным влечением; всякая мысль — некое совокупное состояние, вся поверхность всего сознания, и складывается она из синхронного итога власти всех конституирующих нас влечений, то есть из данного господствующего влечения и из тех, что ему покорствуют либо противятся. Следующая за этим мысль — показатель того, насколько изменился тем временем общий расклад власти.

«Воля» — ложного превращения в вещь.

— Каким неуверенным, каким растерянным будет выглядеть когда-нибудь в будущем Гёте! А его «Фауст» — какою случайной и мимолетной, не слишком-то нужной и не вековечной проблемой станет он! Вырождением человека познающего, больным — не более того! Но никак не трагедией самого познающего! Даже не трагедией «свободного ума».

Человеколюбие христиан, не делающее различий между людьми, возможно лишь при неотрывном созерцании Бога, в сравнении с коим иерархическая разница между людьми становится исчезающе малой, а данный человек в принципе столь незначительным, что различия в масштабах уже не вызывают никакого интереса: точно так же, если смотреть с высокой горы, и большой и малый кажутся муравьями, ничем друг от друга не отличными. Негоже упускать из виду это пренебрежение к человеку вообще, заложенное в христианском чувстве альтруизма: «Ты мой брат, и я-то уж знаю, что у тебя на душе, кем бы ты ни был, — на душе-то у тебя скверна!» и т. д. На деле такой христианин бывает типом чрезвычайно назойливым и нескромным.

И наоборот: если отказаться от Бога, то у нас не будет образца существа, высшего, нежели человек, — тогда зрение начнет изощряться, находя в этом «высшем существе» разные градации.

— Не доверяю я всем этим самодостаточным и блаженным созерцателям среди философов: нету в них зиждительной силы и изысканной честности, сознающейся себе в том, что нехватка — это сила

Превращение нравственно отверженного в нравственно почтенное — и наоборот.

— одни выискивают безусловную обязательность внутри себя, а иногда выдумывают её, другие же стремятся её обосновывать и, обосновывая, в то же время насаждать —

— каким нескромным выглядит человек со своими религиями, даже когда валится на землю перед Богом, подобно святому Августину! Какая назойливость! И этот отцовский или дедовский принцип, маячащий позади!

— Мораль по сию пору считалась среди смертных самой серьезной вещью, какая только бывает: это было на руку моралистам, коим не приходится рассчитывать и на подобие улыбки среди богов — а может, даже и среди людей: негоже безнаказанно облачаться в достоинство наставника на долгий срок. «Поучать» людей, «улучшать» людей — самонадеянная дерзость такого притязания

Что эта кошка — человек, упав, всегда приземляется на свои четыре конечности, то есть, лучше сказать, на одну свою конечность, «я», — лишь симптом его психологического «единства», точнее, «объединенности»: но это еще не дает повода верить в какое-то «психическое единство».

— Мораль — это часть учения об аффектах: сколь далеко в средоточие сущего заходят

Если бы существовало что-нибудь «само по себе» вообще, чем была бы тогда мысль «вещь сама по себе»?

Мысли — это знаки игры и борьбы: они всегда связаны с их сокрытыми корнями

Кто измеряет ценность поступка намерением, с которым он совершен, имеет в виду намерение сознательное: но во всяком действовании бывает много бессознательной преднамеренности; а то, что выступает на передний план в качестве «воли» и «цели», имеет множество возможностей толкования и само по себе — лишь симптом. «Ясно выраженное, поддающееся выражению намерение» — это толкование, интерпретация, способная оказаться ложной; а сверх того, еще и произвольное упрощение и фальсификация и т.д.

Расчет на наслаждение как возможный результат поступка и связанное с самой деятельностью наслаждение, то есть освобождение скованной и запертой силы: сколько же предпринималось усилий, чтобы различить эти два вида удовольствия! Да это попросту смехотворно! Точно так же смешиваются удовольствие от жизни — и блаженство как моральное опьянение и самопреклонение.

Величайшая искренность и убежденность в ценно­сти своего дела ничего не дает: равным образом к этой ценности не имеет никакого отношения и скептическая его недооценка. Так дело обстоит со всеми поступками: сколь бы нравственным ни казался я себе со своею целью, само по себе это ничего не значит в отношении ценности моей цели, а еще того менее — ценности самого поступка. Надо, чтобы была известна вся подоплека поступка, а не только та его частица, что принадлежит к сознанию (так называемая цель). Но это потребовало бы прямо-таки абсолютного познания —

В какой мере возможно преодоление человека морального:

мы уже не измеряем ценность поступка его результатами

мы уже не измеряем ее и целью поступка

Мы уже почти прекратили бить челом и простирать руки к небу – столь же мало в один прекрасный день нам нужны будут очернение и хула, чтобы считать определенные наши влечения враждебными нам; и точно так же наша сила, принуждающая нас разрушать людей и установления, сможет однажды сделать это так, что мы сами не впадем при этом в негодования и отвращения: мы сможем уничтожать с божественно-невозмутимым взором и с полным спокойствием! В первую голову уничтожать людей, сознающих себя добрыми! experimentum crucis.

По ту сторону добра и зла

Опыт
преодоления морали.

Сочинение
Фридриха Ницше.

Религиозное истолкование преодолено.

Мораль относится к учению об аффектах (лишь одно средство их обуздания, а вот другие нужно культивировать.

Преодоление морали.

Доныне человек с трудом обеспечивал самосохранение, злобно обращаясь с наиболее губительными своими влечениями, очерняя их и в то же время раболепно подольщаясь к тем, что обеспечивали ему выживание. Приобретение новых сфер влияния и территорий

а) стремление вводить в заблуждение
b) тяга к жестокости
с) тяга к наслаждению
d) воля к власти

разум и чувственные восприятия, настроенные на понимание внешнего мира и на высказывание о нем, неизбежно скользят по поверхности.

Совершеннейшая пустота логики —

«Разделение труда, память, упражнение, привычка, инстинкт, наследственность, способность, сила» — все это слова, которыми мы ничего не объясняем, а, скорее, обозначаем и ссылаемся.

«Я» (а оно вовсе не то же самое, что централизованное управление человеческим существом) — это ведь всего-навсего синтез в плоскости понятий: стало быть, не бывает никаких поступков, совершаемых из «эгоистических» побуждений

— что некий сознательный или бессознательный расчет на наслаждение, которое можно получить в результате действия (все равно, во время самого действия или после), это подлинная причина действия, — <всего лишь> гипотеза!!!

Мы принадлежим к неотъемлемым свойствам мира, в этом нет никакого сомнения! У нас нет доступа к нему, кроме как через нас самих: и все, что есть в нас высокого и низменного, надо понимать как неотъемлемую часть его природы!

NB. Надо честно признаться в наших симпатиях и антипатиях, не позволяя себе приукрашивать их красками из палитры морали. Тогда мы наверняка прекратим объяснять наш кризис как «борьбу с Богом и дьяволом»! Так будем верны природе и признаем равное право на существование в том числе и за тем, с чем нам приходится бороться, в нас или вне нас!

Чувственные восприятия почти отделились от мышления и способности суждения в результате взаимного разделения труда: а прежде мысль была неотделимо включена в них. Еще раньше страсти и чувства составляли, должно быть, одно целое.

Для всякой борьбы—все происходящее и есть борьба—необходим какой-то срок. То, что мы зовем «причиной» и «следствием», не «ухватывают» борьбу и, стало быть, не соответствуют происходящему. Логично отрицать время в причине и следствии.

Избавимся-ка мы от кое-какого суеверия относительно философов, что прежде было в ходу.

Новое Просвещение.

Пролог к философии будущего.

Сочинение
Фридриха Ницше.

Свободные умы и прочие философы.
По ту сторону добра и зла.

Мораль моралистов.

О подмене причины симптомом

Наслаждение и страдание — древнейшие симптомы всякого ценностного суждения: но они — не причины ценностных суждений!

Значит, наслаждение и страдание как суждения нравственные и эстетические относятся к одной категории.

Слова не преходят: а люди-то думают, что и обозначаемые словами понятия — тоже!

У нас нет множества понятий, способных выражать отношения: уж слишком скоро управились мы с «хозяин и слуга», «отец и дитя» и т. д.!

Главная ошибка: человек судит о других по себе; отсюда ошибочное истолкование множества добродетелей и присущих людям более высокого склада, нежели тот, кто о них судит. Даже самого себя человек понимает ошибочно, когда, будучи на спаде, оглядывается на высоты праздников своей жизни. «Самоуничижение», «смирение»

Ах, знакома ли вам та смутная нежность, с какою злобный и внушающий отвращение человек предается воспоминаниям о временах, когда был — или пока оставался — «другим»! Ни для кого другого не соблазнительна до такой степени добродетель, а тем паче тихий домашний очаг.

В кристально чистом роднике довольно капли нечистот —

Рука, готовая протянуться в молитве, уста, что вот-вот испустят вздох, — для свободного ума это вызов, но и не преодоленный пока затор. В один прекрасный день плотину прорывают разбушевавшиеся воды —

Многие из натур утонченных стремятся к покою, к миру со своими аффектами— им потребна объективность, нейтральность, им хорошо, когда они остаются зрителями,— и зрителями критическими, взирающими с позиций любознательного и задиристого превосходства.

Другие желают покоя вокруг себя, жизни в условиях безопасности— эти не любят вызывать зависть и нападки и предпочитают «воздавать должное» каждому; у них это называется «справедливостью» и любовью к людям и т.д.

Это — для главы «Добродетели как маскарад».

При всякого рода специализации что-то утрачивается: натура синтетическая стоит выше. Но уже любая органическая жизнь — это та или иная специализация; стоящий за нею мир неорганический — высший синтез всех сил, а потому выше и почтеннее всего. В нем нет заблуждения, нет ограниченности перспективою.

Художники: энтузиазм, чувственность, ребячество, то чрезмерная недоверчивость, то чрезмерная доверчивость

— Тот ли ты, кто, будучи мыслителем, остается верен своей идее, не как крючкотвор, а как солдат — приказу? Ведь изменять можно не только людям.

— Сочувствовать тому, кому хватает везения и отваги, чтобы научиться спокойно стоять в стороне и наблюдать со стороны, подобно какому-нибудь эпикурейскому богу.

Зеркало.

Философия запретного знания.

Сочинение
Фридриха Ницше.

Бог опровергнут, сатана — нет. Для проницательного и скептического взора, умеющего проникать в подоплеку вещей достаточно глубоко, происходящее на сцене явлений не говорит ни о правдивости, ни об отеческом попечении, ни о высшей разумности; не говорит оно ни о благородстве, ни о чистоте и прямодушии.

Уж эта северная неестественность: все затянуто серебряными туманами, чтобы почувствовать себя хорошо, нужны искусственные приемы, а искусство там — способ избегать себя самого. Ох уж эта тусклая радость, этот отсвет октября, ложащийся на всякую радость!

Северная искусственность

Искуситель.

Сочинение
Фридриха Ницше.

Как простоваты наши философы критицизма: они не замечают, что скепсис —: они полагают, что если подвергнуть проверке инструмент, прежде чем пустить его в ход, а именно познавательную способность —. Это будет почище желания опробовать спички, прежде чем их зажечь. Это равно что спичка, желающая проверить, будет ли она гореть

В безусловной необходимости всякого процесса нет никакого принуждения: высокое положение в познании занимает тот, кто глубоко это осознал и прочувствовал. Его вера не толкает ни к прощению, ни к оправданию — я вычеркиваю неудачную фразу, в то же время понимая ту необходимость, которая привела к оплошности: меня сбил с толку грохот проехавшей мимо телеги; так мы перечеркиваем поступки, а порою и людей, потому что они оказались неудачными. «Все понять» — все равно что махнуть рукой на любые будущие возможности, все равно что не понять ничего, не распознать сущности познающего.

Интерпретативный характер всякого процесса.

Не бывает никакого события самого по себе. Происходящее — это группа явлений, отобранных и объединённых тем или иным интерпретатором.

Страх со временем перешёл в следующую форму — чувство чести, зависть — в справедливость («каждому своё», а то и «равные права»), привязчивость одиночек и беззащитных — в верность,

Тяжеловесность ума, застревающего там, куда однажды забрел, довольство, не желающее переучиваться, добродушное подчинение силе и радость исполнения службы, банный дух высиживания мыслей, желаний — и все это по-немецки — вот откуда берут начало верность и легковерие.

Деление протоплазмы надвое наступает, когда уже не хватает силы управляться с присвоенным добром: зачатие — следствие бессилия.

Когда самцы, гонимые голодом, отыскивают самок и оплодотворяют их, зачатие бывает следствием голода.

Совершенно тот же самый процесс, но толкование этого процесса с более высокой точки! Механистическое единообразие силы, но повышение ощущения власти! «Повторение» — но не бывает никакого повторения.

Абсолютная недейственность внутреннего ощущения власти как причинности,

Один и тот же текст допускает неисчислимое множество интерпретаций: не бывает никакой «истинной» интерпретации.

Gai saber.
Пролог к философии будущего.

1. Свободные умы и прочие философы.
2. Толкование мира, а не объяснение мира.
3. По ту сторону добра и зла.
4. Зеркало. Случай европейцам заглянуть в зеркало.
5. Философы будущего.

Победа над аффектами? Нет, если она означает их ослабление и искоренение. Напротив, заставлять их служить себе: в том числе, вероятно, долго тиранизировать их (не только лично, но всей общиною, расой и т.д.). В конце концов их можно будет с чистым сердцем отпустить на волю: они полюбят нас, как порядочные слуги, и сами пойдут туда, куда укажет им наш интерес.

Счастье и удовлетворенность оборванца, «блаженство» «прекрасных душ» или чахоточная любовь у пиетистов гернгутерского толка еще ничего не значат в рассуждении человеческой иерархии. Великий воспитатель нещадно загнал бы эту породу «блаженных» в бедственное положение — и тут же выяснилось бы, что они вот-вот растеряются и опустят руки: против спинозистского или эпикурейского блаженства и против всякой пассивности созерцательных состояний. А уж если способ достижения такого рода блаженства — это добродетель, ну, тогда надлежит стать еще и господином над добродетелью

Как возникает сфера перспективы и заблуждение? По той причине, что из-за органического существа стремится сохраняться, расти и осознавать себя не существо, а сама борьба.

То, что мы называем «сознанием» и «духом», — это всего лишь средство и орудие, с помощью коего стремится сохранить себя не субъект, а борьба.

Человек — свидетельство в пользу того, сколь чудовищные силы могут прийти в движение благодаря мелкому существу с многообразным содержанием (или благодаря никогда не прекращающейся борьбе, сосредоточенной на множестве мелких существ).

Существа, играющие светилами

— Веру в то, что «дела обстоят так-то», превратить в волю «дела должны обстоять так-то».

— должны быть те, кто освящал бы все установления, а не только еду и питье: и этот мир надо преображать не только в память о них или ради приобщения к ним, но всякий раз заново и по-новому.

— главное в органическом существе — новое истолкование происходящего, внутреннее многообразие перспектив, каковое и само есть что-то происходящее.

— святые как самые сильные из людей (благодаря победе над собою, свободе, верности и т.д.)

— отвергать заслуженное, но делать то, что выше всякой хвалы, даже всякого уразумения

Воля к власти.

— великий человек, ощущающий, что он вправе жертвовать людьми, как жертвует людьми полководец; и не потому, что он служит какой-нибудь «идее», а потому, что стремится властвовать.

— сила физическая потребна все менее: сообразительный заставляет работать машины, человек становится все могущественней и духовнее.

— почему нынче на время становятся необходимы грубые речи и грубые дела. Тонкости и недомолвки теперь будут уже непонятны, даже тем, кто подобен нам. О чем не заявляют во всеуслышание, о чем не вопят, то и не существует: боль, нужда, проблема, многолетняя обязанность и великое усилие — ничего этого люди не видят, не чуют. Непомраченность считают признаком души неглубокой: а кто поймет, что она может быть блаженным отдыхом после чрезмерного напряжения сил? Вступают в общение с лицедеями, изо всех сил принуждая себя уважать и их. Но никому не понять, насколько трудно и мучительно мне общаться с лицедеями. Или с каким-нибудь флегматичным сибаритом, которому хватает ума, чтобы —

— я относил это на счет немцев как мещанство и лень: однако эта распущенность — европейская и «теперьшняя», и не только в морали да искусстве.

— не позволять себе превращать в добродетель любопытство и исследовательский пыл, в этакую «волю к истине». Об этом знали и относились к этому серьезней ученые из Пор-Рояля. Мы же дали буйно разрастись всем нашим пристрастиям, а после возжелали вдобавок окрестить их звучными именами добродетелей. Но добродетель принадлежит к продуктам эпох более сильных и злых: она составляет привилегию аристократов.

Мне чудно всё общепризнанное в морали — а других философов, скажем Шопенгауэра, озадачивали в ней только «чудеса».

Раздоры и разборы

Художники начинают ценить и переоценивать свои произведения, когда перестают высоко ценить себя. И часто их бешеная жажда славы скрывает какую-нибудь печальную тайну.

Произведение для них — не правило, они ощущают его как нечто для себя исключительное. —

Они, быть может, хотят еще, чтобы их произведения были ходатаями за них, может быть, чтобы другие говорили им неправду о них же самих. И напоследок: они, может быть, хотят оглушить себя внутренним шумом, чтобы больше себя не «слышать».

«Бог, послав мне страдание, хочет моего же блага» — это поможет тебе истолковать свое положение в свою пользу: но большего это не означает даже у глубоко верующего.

По ту сторону Да и Нет.

Сомнения и вопросительные знаки
к вещам сомнительным.

Мы отлично знаем, хотя и не признаемся себе в этом, что Вагнер беден, что мысли редко посещают его, что он и сам-то чаще всего напуган, восхищен, сбит с ног их явлением и еще долго, очень долго не устанет ласкать и разряжать в пух и прах это чудо разума. Он чересчур благодарен и не ведает холодной приветливости натур богатых, а еще того меньше — их тихого отвращения, усталости тех, что только расточают свои сокровища, а больше ничего не делают, — подобно Моцарту, подобно Россини: ибо лишь самые щедрые родники бьют струей и пляшут в воздухе.

«Мы, ящерицы счастья».
Размышления благодарного.

Последняя добродетель.
Мораль для моралистов

— эта последняя добродетель, наша добродетель, зовется честностью. Во всем остальном мы — только наследники и, наверное, расточители добродетелей, не нами собранных и скопленных

Моралист: под таковым я понимаю наше сомнение

и возражение — да был ли когда-нибудь уже на свете такой вот истинный и правильный моралист? Может, нет, а может, и да; во всяком случае, отныне смеют существовать лишь такие моралисты.

Бежим, друзья мои, от всего, что навевает скуку, — от затянутого тучами неба, от гусиной походки, от почтенной матроны, от старых дев, которые пишут и «кладут» книги, словно яйца, — не слишком ли кратка жизнь, чтобы еще и скучать?

«Мир как воля и представление» — в обратном, шопенгауэровском, в сферу узкого и личного, переводе: «Мир как половое влечение и созерцательность».

Германская империя меня не трогает, и у меня нет оснований испытывать приязненные или враждебные чувства к тому, что меня нисколько не трогает.

До сей поры мы вели себя с дамами весьма обходительно. Увы, наступает время, когда, чтобы общаться с дамой, сперва придется затыкать ей рот.

Пути к святости.
Кто такие сильные духом?
О стадной морали

Новые угрозы
и новые гарантии
Книга для сильных духом.

NB. Против арийского и семитского.
Где расы перемешаны, там источник великой культуры.

Что значит быть благородным?
Размышления
об иерархии.

Так чего же мы ждем? Не громогласных ли герольдов и труб? Какое блаженство услышать громкие звуки! Бывает, тишина душит: а мы прислушивались так долго.

Кто хочет раздавать величайшие сокровища, ищет тех, что сумеют их принять, — но, может, напрасно он ищет? И в конце концов швырнет свои сокровища прочь? Нечто подобное творится в незримой для глаз истории самых богатых душ, в ее отчаянных положениях: это, может статься, наиболее запутанная и горькая из всех бед на земле.

том, что моральное суждение в виде понятий выглядит ограниченным, грубым, убогим, почти смешным в сравнении с тонкостью того же суждения, но только в виде поступков, предпочтений, неприятий, дрожи отвращения, любви, в виде колебаний, сомнений, любого соприкосновения человека с человеком.

как хорошо, верней, по-свойски чувствует себя нынешняя немецкая честная посредственность, слушая музыку своего Брамса, — как нынче с томною лестью шныряют, точно вынюхивающие что-то борзые, вокруг своего Ренана изысканные и нерешительные ветреники парижского духа —

Монархи растут в цене!

Как предательски ведут себя все партии!—они открывают о своих вождях такие вещи, которые те, надо думать, с величайшим тщанием старались зарыть как можно глубже

У каждого, видимо, своя мерка для того, что считать «верхоглядством»: ну так и у меня есть своя — грубая, простодушная мерка для домашнего пользования, какая мне по руке, — а другим вольно рассчитывать на более чувствительные, тонкие орудия!

Для кого страдание — довод против жизни, того я и считаю верхоглядом, стало быть и наших пессимистов тоже; а равно и того, кто видит свою цель в благополучии.

Душа оргиастическая. —

я видел его, по крайней мере его глаза, — они то полны глубокой тишины, то зелены и неуловимы, эти медовой сладости глаза
его непомраченно-светлую улыбку,
небо глядело свирепо и жестоко

оргиастическая душа женщины

я видела его, его непомраченно-светлую улыбку, его медовой сладости глаза, то глубокие и загадочные, то зеленые и неуловимые, дрожащую мелкой рябью поверхность,

скользкий, сонный, томный трепет
волн морских в его глазницах

1. Цезарь среди пиратов
2. На мосту
3. Свадьба. — и внезапно, в то время как небо рушило тьму на землю
4. Ариадна.

Эта музыка—все же дионисийская?
танец?
веселье? искуситель?
религиозный экстаз?
под подушкою у

наши музыканты и те, что похоронены не на погосте, — они свои среди ведьм, у них свои шабаши

мистическая натура, исходящая пеной и замаранная пороком

милый и чистый источник, которому не справиться с попавшею в него каплей помоев, и вот уж он становится мутным и ядовитым до дна:— загубленные ангелы

«Мы, имморалисты»

Трудолюбие как признак неблагородной породы людей (которая, само собой разумеется, поэтому тем более достойна похвалы и незаменима — примечание для ослов) в нашу эпоху могло бы

в сравнении с Рабле и с тою бьющей через край силой чувств, признаком коих является —

безрукий Рафаэль
Монастыри и скиты культуры
Эта музыка — неискренняя
«Как можно меньше государства» — антинациональные силы
Тому, для кого «объективность», «созерцательность» — это уже высшее состояние, как для Шопенгауэра, который плохо понимал
встретить человека с девственным наивным эгоизмом — удача
уж это мне немецкое ханжество! изображать старую женщину как итог свойственного ей чувства долга — я слышал это собственными ушами.
Громкие стенания и долгие писания молодых дурнушек — убывающая сила женского начала.
Новая Мелюзина
Неимоверное количество солдат, раненые короли — бивачные лишения, наглухо захлопнутые двери и окна, заряженный револьвер
«причина всякого поступка — акт сознания», знание! Стало быть, дурные поступки — всего лишь заблуждения и т.д.
Это пресловутое выражение «прости им», обобщение «tout comprendre» — болтовня верхоглядов
«великий двоедушник и искуситель»

холодное, угрюмо насупившееся озеро, на глади которого нет ни волны восторга

еще не настал час среди равных мне,
чем бы ни занимался, тайно гложущего червя
нашептывающего «займись другим», терзаемый детьми, гусями и карликами, ночной кошмар

— окруженный лишь теми, кому он
в состоянии ни воздать должное, ни подать совет

изнеженная совесть

небольшое мучение

О человеке великом.

Потомки говорят о нем: «И с той поры он круто пошел в гору». — Но им и невдомек, какая это пытка — подъем в гору: что-то гонит великого человека, толкает, напирает на него сзади, пыткою загоняя на его вершину.

Вот в чем состоит проблема расы, как я ее понимаю: ибо в тупой болтовне об арийском —

Иезуитское коварство посредственности, старающееся сломить и ослабить еще необвыкшего и туго натянутого человека, словно он — угрожающий ей лук, пользуясь для этого сочувствием и помощью, как раз когда она ему нужна, но с таким же успехом еще и отравляют столь необходимое ему одиночество и тайно оскверняют его веру. Оно торжествует, когда может, наконец, сказать: «Ну слава Богу, этот теперь стал как один из нас», это властолюбивое иезуитство, движущая сила всей демократической тенденции, повсюду оно куда как далеко от политики и от вопросов питания —

Моцарт — цвет немецкого барокко

Вдохновение. —

Тяжко, когда тебя понимают. Надо от всей души сказать спасибо уже только за одну добрую волю к хоть какой-то интерпретаторской проницательности: когда ты в ударе, никакая интерпретация уже не нужна. За друзьями надо признавать большие возможности понимать тебя превратно. Сдается мне, уж лучше, чтобы тебя поняли превратно, чем вообще не поняли: быть понимаемым — есть в этом что-то оскорбительное. Быть понимаемым? А известно ли вам, что это значит? Comprendre c’est égaler.

Превратное понимание льстит гораздо больше, чем непонимание: люди остаются холодны к непонятному, а холодность оскорбительна.

Ах, вот оно, море: и этой птице — вить себе здесь

гнездо?

В те дни, когда море стихает и —

Об алчности ума: когда, точно у скряги, средство становится целью. Ненасытность

Нынче любят все фатально чудовищное: в том числе и ум.

Дисциплина духа.

Размышления
об интеллектуальной совести.

Алчность и ненасытность ума:— есть в этом что-то чудовищное, фатальное, лунатическое, безжалостное, хищное и хитрое.

Ученый.
Что есть истина.
О расхлябанности духа.
Демагогия в нашем искусстве.
Мораль господ и рабов.
Мораль и физиология.
Благочестие.
К истории свободомыслия.
Мы, имморалисты.
Душа благородная.
Маска.

1. Что есть истина?
2. К естественной истории ученого.
3. Маска.
4. О благородной душе.
5. Мы, имморалисты.
6. Стадная мораль.
7. О демагогии искусства.
8. Благочестие.
9. Добрые европейцы.
10. Философы будущего. Скептики. Свободные умы. Сильные духом. Искусители. Дионис.

Отдел первый:
наше мужество

Отдел второй:
наше сострадание

Отдел третий:
наша проницательность

Отдел четвертый:
наше одиночество.

1. Мораль и познание.
2. Мораль и религия.
3. Мораль и искусство.
4. «Мы, европейцы».
5. Что значит быть благородным?
Вдохновение

Среди тех, кто отошел от религии, я вижу людей различных пород и рангов. Вот люди невоздержанные, что поддались на уговоры собственных чувств (ибо их чувствам стали нестерпимы диктат и требовательные укоры религиозных идеалов) — они имели обыкновение пользоваться разумом и вкусом в качестве своих заступников, словно все неразумное, все безвкусное в религии стало для них невыносимо: этой породе людей присущи антирелигиозная ненависть, озлобленность и сардонический смех, но в то же время — в тщательно скрываемые мгновения жизни — и тоскующий стыд, какая-то внутренняя покорность ценностям отвергнутого идеала. Отвергшие церковь путем чувственности, они, если уж возвращаются в ее лоно, почитают искоренение чувственности за идеал, и притом как таковой: религиозный «идеал сам по себе»: тут источник многих и тяжких заблуждений.

Вот люди более духовного склада, более холодные, сухие, а также более добросовестные, — эти по природе своей вообще не способны верить ни в какой идеал, а в изощренном отрицании и критическом разложении умеют даже полностью развернуть свои силы и обрести самоуважение: они отошли, потому что в них нет ничего, что способно прочно привязывать; они отходят, потому что



Фазы —

чувство утраты, опустошенности, в том числе такие качества, как неверность, неблагодарность, отторженность — над всем навсегда возобладала горькая уверенность

чувство почтительной снисходительности и серьезного внимания (проникнутое величайшим мягкосердечием в отношении homines religiosi)

чувство добродушной снисходительности ко всем религиям, смешанное с легким пренебрежением к неряшливой интеллектуальной совести, все еще разрешающей многим верить, или с почти нескрываемым удивлением, как это можно «верить»

NB. Греческий полис как целое был, в конце концов, как-никак много более ценным, нежели отдельный гражданин! И все же это целое не сохранилось! — точно так же, разумеется, все тело много важнее любого своего органа. Научиться повиновению телу, за 1000 попыток, — значит достичь высшей точки!

чище вымытыми и опрятнее одетыми, истовыми гимнастами, набравшими в болтливый рот воды, приучающими себя помалкивать, а также сдерживаться in venere (а не погрязшими в разврате и испорченными уже с малых лет, как это часто бывает): поскорей бы нам увидеть их «европеизированными» на такой лад

люблю это великолепное озорство молодого хищника, что изящно играет и, играючи, раздирает добычу

Нынешний пессимизм — признак никчемности современного мира, но не мира и жизни вообще.

Мне все больше кажется, что мы недостаточно пошлы и добродушны, чтобы соучаствовать в этом прусском юнкерском квасном патриотизме и подпевать его одуряющему, дышащему ненавистью паролю «Германия, Германия превыше всего».

— надо опуститься уж совсем низко — до уровня Вагнера и его «Байрейтских листков», чтобы оказаться в чем-то наподобие грязной смеси из надменности, тумана в понятиях и истового немечества, каковы эти речи к немецкой нации.

Как-то раз старые романтики, бог весть зачем, пали ниц перед крестом да так и остались лежать: эту картину застал еще Вагнер. Зрелище вырождения подобных людей — одно из самых мучительных моих переживаний: и то, что в Германии это не ощущалось как мучение, стало для меня веским поводом еще больше не доверять тому духу, что нынче царит в Германии.

Ухватить счастье за хвост и сжимать, давить, душить своими объятьями: — меланхолия подобных переживаний — а то ведь оно убежит, ускользнет?

Много ли истины вынесет один человек?

Много ли ответственности он в состоянии взять на себя?

Насколько сильным может быть у человека желание заботиться, защищать

Простодушие — и что выдает пестрый вкус художников?

Мораль среднего сословия.

Есть что-то неисправимое в принципе: какая-то гранитная скала рока, предрешенного приговора относительно установленной нам меры и пропорции, но равным образом и право на решение определенных проблем, их клеймо, выжженное на различных именах нашего образа мысли.

Попытка приноровиться, мука одиночества, жажда общения: все это может обнаруживаться в мыслителе до такой степени, что в своем частном случае он изымает как раз наиболее личное и ценное и, обобщая, в то же время опошляет. Вот почему бывает, что вся оригинальная философия замечательного человека — на самом деле не его философия, а философия окружающих его людей, от коих он как человек отличается,— она паратипична. В этом смысле личная скромность, нехватка отважного «я» становятся для мыслителя роковыми. «Тип интересней частных случаев и исключений»: в этом смысле научная вымуштрованность вкуса может довести человека до того, что он перестанет проявлять к себе столь необходимое внимание и предупредительность. И, наконец: стиль, литература, взлет и падение слов — как же все это извращает и губит самое личностное, что есть в человеке! Недоверчивая оглядка во время писания, тираническое тщеславие хорошего слога: они в любом случае представляют собою выходной костюм, а нас к тому же укрывают. Вкус враждебен всему оригинальному! Старая история.



Стиль для передачи сведений — и стиль как всего лишь значок, «in memoriam». Мертвый стиль — маскарад; в других случаях живой стиль. Обезличивание.

Нет лучшего способа защититься от врага, чем другой враг: ибо первый враг —

Слишком много всего на мою голову — с каких пор? — чуть ли не с малых лет. Моя филология была всего только страстной выходкой энтузиаста: это для меня несомненно — слишком откровенно говорят об этом мои лейпцигские дневники. И ни одного товарища! Был ли я беспечно доверчив? Но всякий отшельник всегда скапливал чрезмерно большие его запасы, а равным образом, конечно же, и запасы недоверчивости.

Глубочайшее недоразумение со стороны религии — «злые люди в Бога не верят».

Русская музыка: как это получается, что —

Эта необыкновенная чистота атмосферы, в которую я его поместил и позволяет мне

я утратил способность сопротивляться физической боли: и когда нынче бывают дни с такими же приступами, что и прежде, то боль тотчас превращается в какую-то душевную пытку, подобной которой я не знаю ничего

Вкладываешь в работу и всё, что есть в тебе высокого и доброго: а после — пустыня или болото. —

Как спокойная совесть и хорошее самочувствие отрешают от глубоких проблем!

По ту сторону добра и зла: такого рода вещь заставляет попотеть. Я словно перевожу на другой язык, я отнюдь не всегда уверен, что уловил смысл. И все это как-то слишком приблизительно, чтобы я оставался доволен.

На коричневой, желтой, зеленой мантии ковров

Мы, встающие чем свет, мы, что на —

И наоборот, бывают тошнотворные истины, materia peccans, которые хочется просто выбросить вон: от них избавляешься, сообщая их другим.

На отчаянное положение масс мы взираем с иронической меланхолией: они хотят того, что мы можем — увы и ах!

я не осквернил священное имя любви.

вставшие свежими силы

искренний в своём объективизме, в своём умении непомрачённо смотреть на всё с точки зрения целого, он двуличен и принуждён в своих аффектах, неестествен и изощрён в восприятии конкретного, даже в чувствах

NB Как по мере убывания жизненной силы человек опускается до созерцательности и объективности: это улавливают поэты (Сент-Бёв).

Чудовищная страсть к наслаждениям, свойственная человеку и обществу эпохи Людовика XIV, причиною тому, что люди скучали на природе — им было там нечем заняться. А тяжелее всего им приходилось в пустынной местности, в высокогорье.

Этим напыщенным кривлякам хотелось привнести в любовь ум — или хотя бы esprit. Симптом чудовищной тяги к наслаждению умом (блестящим и изысканным, как во времена персидских войн)

Самые неестественные формы (Ронсар, даже скандинавы) доставляют наибольшее удовольствие у натур ядреных и крепких, чувственных: это был их способ победы над собой. К тому же — самая неестественная мораль.

Люди нашего времени стремятся быть суровыми, стремятся полюбить судьбу, разрушать иллюзии — делать все то, что так нужно людям немощным и изнеженным, смакующим все бесформенное, варварское, разрушительное для формы (скажем, эту самую «бесконечную» мелодию — ухищрения немецких композиторов). Пессимизм и грубость — возбуждающие средства для наших кривляк.

Катилина — романтик в сравнении с Цезарем, modo celer modo lentus ingressus

Свобода совести полезна и возможна лишь при
крайнем деспотизме — она симптом атомизации

NB Последняя добродетель.

Мы — расточители добродетелей, накопленных нашими предками и, спасибо им за их долгую придирчивость и бережливость, — пройдет еще, надо думать, немало времени, прежде чем мы проявим себя щедрыми и задорными наследниками

угрюмый или веселый, дух, который в любых своих затеях мстит за то, что сделал (или за то, что чего-то не делал) — такой не мыслит себе счастья без жестокости

Здесь, где этот полуостров вдается в море

Тому, кто не получает удовольствия, наблюдая, как пляшут болваны, не стоит читать немецких книг. Я-то как раз теперь и вижу одного такого отплясывающего немецкого болвана: Евгения Дюринга, под гимн анархистов «ni dieu ni maître».

Благоразумие для большинства людей всё ещё остаётся доподлинным их достоянием: и лишь те одиночки, что знают, что чувствуют, сколь сумеречна атмосфера стареющей культуры, в которой они выросли —

В толк не возьму, что профаны находят в Рихарде Вагнере: может, он пробуждает их романтические чувства и весь трепет и зуд романтической мистики бесконечного — нас, музыкантов, это приводит в восторг и подкупает

Непомраченные речи. — Цезарь среди пиратов —
Час, когда солнце село —
Любить людей Бога ради —
Для тех, чей смех золотой.
Спасибо за лжепонимание —
У золотой решетки.
Мы, ящерицы счастья —
Среди младенцев и карликов.
На мосту.
На стене старой крепости.
Купанье.
Величайшее событие —
Всегда под маской
otium
Нищета, болезнь — и человек благородный
пытливо-медлительное око
«Себе-подобные» — против доверчивости
Уменье молчать
<человек, которого> трудно успокоить, трудно раздразнить
Сражаться за все, что связано с формой.
Женщины. Танец, безумство, маленькие образцы совершенства
Искуситель.
О крови.
Маска.

Песни.

Ариадна.

Проблема иерархии.

Предварительные размышления
и знаки размышления

Сочинение
Фридриха Ницше.

NB. Попал впросак — другой раз умнее будешь, говорит чернь. — Так вот, насколько будешь умнее, настолько же будешь и дурнее. А как часто, попав впросак, люди глупеют!

Занятия ремеслом — насколько деформируют они человека телесно и душевно: но то же самое делает и занятие наукой как таковой, то же самое — зарабатыванье денег, то же самое — любое искусство: специалист необходим, но относится к классу инструментов.

Интересно посмотреть как-нибудь на людей, сорвавшихся с цепи: почти все люди высшего типа (скажем, художники) вновь впадают в тот или другой вид рабства, будь то христианское или ура-патриотическое.

Если нынешняя эпоха — не эпоха упадка и иссякания жизненной силы, эпоха весьма унылая, тогда она, по крайней мере, один из опрометчивых и самочинных экспериментов:— и должно быть, как раз из всей уймы ее неудачных опытов и складывается общее ощущение упадка — а может, и он сам, упадок.

Проблема иерархии.

Проблема дисциплины и выведения породы.

Глубоко коренящаяся необходимость задачи, вершащей все возможные повороты судьбы любого, в ком воплощается и «появляется на свет» какая-нибудь задача,— прожив половину жизни, я понимаю, какие подготовительные перипетии нужно было пройти проблеме иерархии, чтобы наконец взойти во мне: как мне пришлось испытать разнообразные удачи и бедствия души и тела, ничего не упуская, все пробуя на вкус и испытывая до самого дна, все очищая от случайного и просеивая.

Любая мораль, которая хоть как-то господствовала, всегда была дисциплиной и выведением определенного типа людей, при условии, что все зависит преимущественно, даже исключительно, от этого типа людей: короче говоря, только при условии, что имеется некий тип. Любая мораль считает, что при помощи планирования и принуждения человека можно во многом изменить («улучшить»): уподобление авторитетному типу она неизменно принимает как «улучшение» (иначе мыслить улучшение она просто не может).

О наивности. Даже рефлексия может оставаться признаком наивности.

«Наивный эгоизм».

благо «ближнего», в сущности, даже желательно — 1) если желательно благо вообще 2) если установлено, какого рода это благо, ибо есть такие, что в качестве целей противоречат друг другу и друг другу мешают, 3) если уже установлена ценность личностей, и ясно, что ценность «ближнего» выше, чем моя. Такие приятные и окрыляющие как самоотвержение и т.д., должны подвергаться немилосердной критике; сами по себе, благодаря содержащейся в них капле приятности и окрыленности, они еще не предоставляют аргумента за, а только совращают к тому.

Знание людей: важно, что человек уже улавливает, ощущает в качестве «пережитого»; большинству требуется неуклюже-обстоятельное прохождение события и стократное повторение, а кое-кто нуждается в хорошем ударе дубиной, чтобы догадаться о подоплеке пережитого и навострить уши

Варваризация христианства немцами

Наука как средство воспитания. Занятия ею как таковой только усиливают варварство, это какое-то варваризирующее ремесло

Iti vuttakam
(Так говорил (святой)

не лгать
не идти на компромиссы
презирать такую невразумительность, как Бисмарк и Вагнер.

Как люди заболели Богом и охладели к каждому человеку.